Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Он договорил до конца то, что полагалось произнести, не сводя глаз с девушки, но дыхание ее было редким и едва заметным, ресницы на закрытых сомкнутых веках не дрогнули. Затем епископ повелел:

– Прочтите символ веры, – и после паузы произнес: – Credo in unum Deum…[94]

– Аминь, – ответил отец Корниль.

С лестницы слышались рыдания потрясенного Фелисьена, он еще не утратил надежду. Юбер и Юбертина молились, в страхе воздев руки, как будто чувствовали, что на них снизошла неведомая всемогущая сила. Все замерло, была слышна лишь тихая молитва. И вот уже началось соборование: ритуальные литании, воззвание к святым, парящее Kyrie eleison, призывающее все силы небесные на помощь страждущему роду людскому.

Затем внезапно голоса стихли, и наступила глубокая тишина. Епископ омыл пальцы несколькими каплями воды из поднесенного аббатом кувшина. Наконец он взял сосуд со святыми маслами, снял крышку и встал перед кроватью. Это было торжественное приближение таинства – последнего таинства, действенность которого стирает все грехи – и смертные, и простительные, и непрощенные, которые остаются в душе после принятия других таинств: остатки прежних забытых грехов, греха уныния, грехов, совершенных в неведении, – которые не позволили человеку прочно утвердиться в благодати Божьей. Но откуда взяться этим грехам? Выходит, они проникли извне, в этом солнечном луче, с его танцующими пылинками, которые, казалось, принесли семена жизни на это огромное королевское ложе, белое и холодное смертное ложе девственницы?

Монсеньор собрался с мыслями, снова посмотрел на Анжелику и убедился, что она все еще дышит, истаявшая и прекрасная бесплотной ангельской красотой. Он старался освободиться от любых человеческих эмоций. Его палец не дрогнул, когда он осторожно окунул его в елей и приступил к помазанию пяти частей тела, где находятся органы чувств, – пяти окон, через которые зло проникает в душу.

Он начал с глаз, помазал закрытые веки, правое, левое; легким движением большого пальца он очертил знак креста.

– Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per visum deliquisti[95].

И грехи зрения были отпущены: похотливые взгляды, бесчестное любопытство, суетные зрелища, дурное чтение, слезы, пролитые из-за греховных печалей. Но Анжелика не знала другой книги, кроме Золотой легенды, другого зрелища, кроме апсиды собора, заслонившей для нее весь остальной мир. И плакала она, только когда смирение боролось в ней со страстью.

Аббат Корниль взял кусочек ваты, протер оба века и вложил вату в один из белых бумажных конусов.

Затем монсеньор помазал ушные раковины, мочки которых были прозрачны, как перламутр, правую и левую, и осенил их крестным знамением.

– Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per auditum deliquisti[96].

И все прегрешения слуха были искуплены: все развращающие слова и музыка, злословие, клевета, богохульство, выслушанные с радостью непотребные речи, любовная ложь, приведшая к забвению долга, непотребные песни, восхваляющие плоть, сладострастные скрипки оркестров, плачущие под люстрами. Но замкнутая Анжелика в своем уединении никогда не слышала даже праздной соседской болтовни, даже ругани возницы, хлещущего лошадей. И в ее ушах не было другой музыки, кроме священных песнопений, гула органов и бормотаний молитв, отзвуки которых отдавались в маленьком прохладном доме, притулившемся к старинному собору.

Аббат, вытерев уши девушки ваткой, опустил эту ватку в белый бумажный конус.

Затем монсеньор помазал ноздри Анжелики, правую и левую, – два лепестка белой розы, которые его палец очистил крестным знамением.

– Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per odoratum deliquisti[97].

И обоняние вернулось к своей изначальной невинности, очищенное от всякой скверны, – не только от постыдной чувственности духов, от обольщения приторно сладким дыханием цветов, от рассеянных в воздухе ароматов, убаюкивающих душу, но и от пороков внутреннего обоняния, от дурных примеров, подаваемых другим, от заразной чумы злословия. Но, возвышенная и чистая, Анжелика росла, как лилия среди лилий, великая лилия, чье благоухание укрепляет слабых духом и ободряет сильных. И она была настолько утонченной, что совершенно не выносила ни жгучих гвоздик, ни мускусного запаха сирени, ни возбуждающих гиацинтов, обретая покой только среди скромных цветов, фиалок и лесных первоцветов.

Аббат вытер ее ноздри и сунул вату в другой белый бумажный конус.

Затем монсеньор помазал ее рот, который чуть приоткрылся для легкого вдоха, и осенил нижнюю губу крестным знамением.

– Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per gustum deliquisti[98].

Но уста Анжелики были всего лишь чашей невинности, ибо на сей раз это было прощение низменных удовольствий, чревоугодия, чувственности вина и меда, и прежде всего прощение преступлений языка, виновника всех зол, провокатора, соблазнителя, того, кто порождает ссоры, войны, заблуждения, лживые слова, которыми омрачено само небо. И чревоугодие никогда не было присуще Анжелике, ибо она, подобно святой Елизавете, питалась, не ощущая различия во вкусе блюд. И если она пребывала в заблуждении, то туда ее привела именно ее мечта, надежда на загробную жизнь, утешение незримого, весь этот зачарованный мир, созданный ее неведением и наделивший ее святостью.

Вытерев ей губы, аббат опустил клочок ваты в четвертый белый бумажный конус.

Наконец монсеньор, соединив ладони маленьких, словно выточенных из слоновой кости рук Анжелики, вытянутых на покрывале, помазал их и стер грехи крестным знамением.

– Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per tactum deliquisti[99].

И теперь все тело было белым, омытым от последних пятен, самых грязных пятен прикосновения: насилия, драк, убийств, не говоря уже о грехах других частей тела – груди, чресел и ног, которых не коснулось священное масло. Это помазание также искупило и прегрешения всего, что пылает и алчет во плоти, искупило наш гнев, желания, необузданные страсти, соития, к которым мы стремимся, запретные наслаждения, которых жаждут наши члены. Но Анжелика на смертном одре, умирая от победы над собой, отринула жестокость, гордость и страсть, как будто первородный грех был привнесен в нее лишь для того, чтобы она над ним восторжествовала. И она даже не знала, что у нее были греховные желания, что ее плоть взывала к любви, что великий трепет ее ночей мог быть греховным, настолько была защищена своим неведением, а душа ее была чиста как родник.

Аббат отер ее руки, клочки ваты исчезли в последнем конусе из белой бумаги, и он сжег все пять конусов в печке.

Церемония закончилась, и епископ омыл пальцы, прежде чем произнести последнюю молитву. Все, что ему оставалось сделать, это в последний раз