Аэротаник - Евгений Гузеев

мужа, а Том шагал рядом и не знал, радоваться ли ему неверности генерала или относиться к этому, как и Джулия – охать и ахать. Но вот они снова случайно попали на палубу, где совсем недавно был веселый праздник.

– Господи, что они делают? – удивилась Джулия.

Раскрыл рот и Том. Заинтересовался даже только что получивший рану от обиды генерал.

А происходило вот что. Пассажиры и члены команды приносили разную мебель, посуду, вещи, прочие предметы и сбрасывали все это с борта Аэротаника. Все были активны и солидарны (жить то хочется). Особенно старался Джеймс. Энергия, которую он тратил на эту работу, притупила жажду и потребности его организма в дополнительных дозах виски, а также на некоторое время ослабили тягу к бунту.

Активная руководящая работа помогала также и капитану компенсировать потребности его мозга в холодненькой водичке. Его носили на носилках взад и вперед, а он давал указания и отдавал приказы.

Том, увидев увлеченного и потного от работы Джеймса, окликнул его:

– Джеймс, старина, что здесь происходит? С ума все, что ли, посходили?

– А, Том! Присоединяйся. Нужно маленько облегчить вес Аэротаника, иначе всем нам – крышка, не долетим до берега и брякнемся в воду.

На секунду скосив глаза на Джулию и генерала, Джеймс перешел на шепот:

– Слушай, старина, а у тебя губа не дура. Только что ты будешь с ее мужем делать? Может потихоньку сбросим вниз?

– Брось шутить, Джеймс, какие сейчас могут быть шутки.

Он хотел бы кому-нибудь рассказать о своих чувствах к Джулии и о всех проблемах, которые складывались вокруг них с Джулией. Но поймет ли Джеймс? И вообще, чем-то серьезным запахло, раз приходится все вещи сбрасывать за борт. Какая теперь разница, если все вдруг оборвется, словно нить и не придется думать и гадать, печалиться и ревновать. И любовь пройдет сама собой, ляжет на дно океана. Уже не так плохо и то, что последние часы можно провести рядом с любимым человеком. Можно даже держать Джулию за руку в ту самую последнюю секунду. А другой рукой она, конечно, будет сжимать руку своего генерала, если он не будет сопротивляться. Боже, какая чушь получается. И Том представил три скелета, лежащих на дне океана. У генерала наверняка останутся над обглоданными рыбой ключицами погоны. (Рыбам погоны не нравятся – во всяком случае не так, как дождевые черви и даже колорадские жуки). Скелеты будут держаться за руки. Какое счастье…

Все это, конечно, пронеслось в голове Тома, будто случайный, возникнувший неизвестно откуда порыв ветра – расшевелил листву дерева и пропал. Но грусть – она осталась.

Джеймс хотел что-то еще съязвить насчет воздушного романа Тома, как вдруг прямо к нему поднесли на носилках капитана Аэротаника собственной персоной.

– Эй вы… Вам, как полному человеку, нужно покинуть судно на спасательной шлюпке-аэроплане.

Джеймс стал крутить головой и искать, к кому же обратился капитан.

– Я вам говорю.

– То есть как мне? А я не желаю… К тому же я не такой уж толстый. Правда Том?

– Ну, не очень, по-моему…

Командира видимо интересовали не проблемы внешнего вида Джеймса, а решение более серьезных задач.

– Вы что, хотите, чтобы мы из-за вас погибли?

– Моя сила здесь нужна. Вот мускулы, смотрите. Потрогайте. Дайте любое задание, я готов служить…

– Мы в медвежьих услугах не нуждаемся. Полетите и все.

Услышав что-то про медведей, Джеймс сначала вздрогнул, а затем как-то весь сразу сник, обмяк и даже струхнул, не смотря на свои мускулы.

– Том, как ты думаешь, придется что ли согласиться?

– Да, конечно, лети, раз капитан так решил.

– Что-ж, увидимся в Квинстауне, – не совсем уверенно сказал Джеймс. – Я буду ждать… Там на берегу… А потом вместе в Дублин… Нет, все-таки может лучше женщин и детей? Или вот что: давайте соберем всех медведей и…

– Все, вопрос решен. Идите, шлюпка-аэроплан вас ждет.

Та единственная шлюпка-аэропланчик, на которой хотели дать деру главные люди Аэротаника (да не решились), уже находилась в подвешенном состоянии на уровне борта судна, так, что один бок ее был вне пределов аэроплана. В шлюпке сидели дюжины две толстых джентльменов. Они не просто сидели, они постоянно что-то ели и пили. Каждая клеточка требовала своей порции, углеводов, жиров, белков, а заодно и желтков. Каждая клетка рождала новую клеточку, и эти новые клетки, словно желторотые птенцы, требовали своей доли. А потом тоже рожали (правильней сказать – делились).

Впереди за штурвалом сидел тощий, как хлыст, летчик. На нем был черный кожаный костюм, сапоги из хорошей кожи, перчатки, кожаный шлем с длинными, как у таксы, ушами и обязательные защитные очки – то есть экипировка, достойная настоящего воздухоплавателя. Все, правда, немного выглядело великоватым – уж больно худеньким был сидящий за штурвалом, особенно на фоне пассажиров.

Том на некоторое время покинул Джулию с генералом, чтобы проститься с Джеймсом. Были и другие провожающие, просто любопытные, а еще – не те и не другие. Ну кто, например, священник? Кого он там провожает – просто делает вид, что шепчет молитву и стоит-смотрит.

– Господи, за что ты меня покинул? Этих жирных свиней спасаешь, а сына своего… то есть, я хотел сказать, не совсем сына, но все-таки…

– Что вы волнуетесь, святой отец? – перебил молитву стоящий неподалеку полицейский. – Вы же воскреснете через три дня. Это нам – простым смертным и грешным – рыб собой кормить.

– Слушай, легавый, оставь меня в покое. Иди со своим придатком бросать мебель вниз и не мешай молиться.

– Ладно, попробуй только выжить. Прикую ко второй руке и будешь со мной болтаться, пока я сам лично не возвращу тебя в родную Оклахомскую тюрьму, откуда ты сбежал. Будешь там прикидываться, что святой.

– Напугал бабу толстым… Тьфу ты, черт возьми, прости господи. Вырвется же такое.

– Прощай, Том, – раздался голос Джеймса, сидящего в шлюпке.

– Прощай, Джеймс, – ответил ему из толпы Том.

Чуть дрогнули их голоса. Два здоровых глаза глянули друг на друга, а в последний ли раз или нет – ни Том, ни Джеймс не знали. Слезы заблестели у них и в здоровых, и в искусственных глазах.

Удивившись своим эмоциям, Джеймс отчасти все свалил на виски, который безнадежно уходил из крови в атмосферу, в море и бог знает, куда еще. Опять же извилина…

– Эх, нечем больше горло смочить. А я трезвым не привык сидеть без дела. Особенно в такой вот момент.

Сидящий рядом полный джентльмен, вес которого был 260 фунтов, прервал на секунду трапезу и обратился к соседу-Джеймсу:

– Простите, сэр.