Аэротаник - Евгений Гузеев

Тут только Джеймс обратил внимание, что у соседа торчат жирные голые коленки из под клетчатой шотландской юбочки. Но главной причиной удивления было то, что шотландец предлагает, а не прячет и не придумывает предлога, чтобы, не дай бог, поделиться с кем-нибудь выпивкой. Шотландец этот на самом деле действительно был тихим психбольным, поэтому и добрым. Но Джеймс об этом не знал. Он был восхищен этим маленьким событием.

– Брат! Ты спасаешь меня от явной гибели. Теперь никакие катастрофы мне не помеха. Слушай, я тебя включу в свой роман «Жизнь одноглазого поэта». Ты пройдешь белой линией по всему сюжету моей истории, моей исповеди. Появишься на фоне солнечного лика окутанный облаком и пойдешь к Аэротанику прямо по небу, держа над собой огромную… э-э-э… огромный белый крест. И я буду первым, который…

Взревевшие моторы и замесившие вокруг себя воздух пропеллеры заглушили литературные задумки и идеи Джеймса. Шлюпка специальным механизмом была отодвинута от борта Аэротаника в сторону, а затем отцеплена. Она не упала, а осталась в воздухе благодаря работающему двигателю, затем отлетела чуть в сторону и вперед, набрала скорость и постепенно исчезла из виду, обгоняя все время летающие останки Аэротаника и редкие появившиеся облака. Толстые люди махали худым своими полными руками. Худые руки махали им вслед.

Глава 33

Белая яхта стояла на якоре возле Антильских островов посреди залива с изумрудно-синей водой. Жаркое солнце не было таким большим, как на северных морях, но оно казалось невыносимо ярким. Светило стояло почти над головой. Оно освещало, грело, щекотало, наполняло энергией. Посреди палубы, освещенной и разогретой этим ярким диском, возвышалось плетеное таиландское кресло с огромной, похожей на раскрытый хвост павлина, спинкой. В кресле уютно восседал и грелся наш хороший знакомый – мистер Гастлер. Он уже не тот, что раньше – поправился, на лице тропический загар, в зубах сигара, созданная по образу и подобию той, что всегда держал в зубах шеф, которого, кстати, здесь не было. Сбылась мечта бывшего подчиненного. Эта яхта принадлежит Гастлеру. Он ее хозяин. Это его царство. И не только яхта – нынешних владений мистера Гастлера не объять и не счесть. Перстни украшают его брезгливые пальчики с розовыми ногтями. На шее – венок, сплетенный из прекрасных карибских цветов. Белее снега его штаны, а ярко-желтая с цветами рубашка небрежно расстегнута до пупа. Красивые креолки ныряют в море и приносят Гастлеру со дна причудливые раковины, мокрые от соленой воды, с висящими остатками морских растений.

Гастлер вскрывает дорогим персидским кинжалом каждую раковину, ожидая увидеть жемчужину. Однако в каждой из них вместо драгоценной перламутровой бусинки он находит пустой глазной протез. Гангстер морщится и бросает очередной глаз в белый с цветочком, до боли знакомый, ночной горшок, стоящий рядом. Глазными протезами уже заполнена добрая половина посудины. Бесполезные пустые створки раковин выбрасываются за борт обратно в море.

Время обеденное. Приходит повар – Джеймс Гордон – и приносит Гастлеру на подносе обед, закрытый куполообразной серебряной крышкой. Гастлер ставит себе поднос на колени, а Джеймс-повар с гордым непроницаемым видом открывает крышку. На тарелке по краям изящно и красиво расположены гарнир и салат, а всю середину занимает гигантских размеров глаз. Гастлер цепенеет от ужаса, но когда глаз вдруг начинает ему подмигивать, хозяин яхты от неожиданности вскрикивает и подбрасывает в воздух поднос со всем содержимым.

Возвратился поднос уже не подносом, а ночным горшком. И не на яхту, а на резиновую лодку – прямо на голову Гастлеру. Он ужаснулся от того, чем закончился сон и в то же время от того, что вернулся с теплого Карибского моря опять в эту забытую кораблями морскую точку холодного северного полушария. В эту глушь, в эту темень, в этот холод. Он даже оглянулся, может яхта где-то рядом. И девушки… Где же эти замечательные креолки с цветами в волосах? Но рядом не было девушек с кожей цвета молочного шоколада, а был только спящий и храпящий шеф цвета свиной щетины. Сигара Босса повисла, приклеившись к его жирной нижней губе, но, однако, пока еще тлела.

Голова Гастлера болела от удара горшком. А вокруг потемки и никаких огней, кроме горящей точки на кончике сигары шефа, да слабо освещающей всю эту картину луны. Да, были, конечно, на черном небе еще мириады ярких звезды. Но и они не грели и не так уж сильно освещали лодку. Босс во сне вздрагивал, чувствуя, что сигара вот-вот потухнет, хватал ее зубами, раскуривал, не просыпаясь, и опять расслаблялся на некоторое время.

Гастлер увидел в небе холодную луну, вспомнил яркое карибское солнце и заскулил, как дворняжка. Ему стало холодно и страшно под этими звездами. Он весь съежился и прижался к теплому шефу, как котенок к матери. Он хотел было опять уснуть, но пока все не мог – чего-то боялся. Уж больно странные сны он стал видеть последнее время по ночам.

Он потом уснул. Но было уже утро. А на Аэротанике к этому моменту не осталось никаких лишних предметов, ни мебели, ни крупных вещей. У генерала уже не было привычного кресла на колесах. Оно покоилось на дне океана. Бывший хозяин инвалидного кресла сидел теперь на каком-то выступе, куда его взгромоздили Том и Джулия. Ему было скучно и грустно. Не на что было глядеть, все уже сброшено за борт. А это как раз немного развлекло – когда вещи летели вниз.

Усталые, бог знает сколько времени совсем не сомкнувшие глаз, Джулия и Том стояли рядом так близко, как это можно было позволить себе на людях. Хотя кому какое дело. Задумывался ли кто над геометрическими теоремами, глядя на этот весьма странный треугольник? Вряд ли. Видать Аэротаник, действительно, такой летающий островок, на котором все возможно. Кажется, небо изменяет нормальную человеческую психику, поведение и делает множество других непонятных манипуляций с нашими душами. Это касается не только любовных отношений. У многих пассажиров на небе что-нибудь было да не так.

Джулия вдруг начала смеяться и даже хохотать, откинув назад свою красивую головку и в то же время наклоняя туловище вперед.

– Что с тобой? Разве смешно? Мы же можем все погибнуть.

– В том-то и дело. Знаешь, Том, ведь на том свете история опять повторится – мы опять там будем втроем.

– Неужели? А ты думаешь я об этом не подумал? К этому видимо все