Олимпийская башня - Ольга Леонидовна Погодина-Кузмина

– Ты совсем дурак? Я коммунист! Я жизнь отдал этой партии!

Он прошёлся по причалу, взъерошил волосы.

– Русские! Вы весь мир втянули в свою затею! Построить рай на земле! Но оказалось, что вместе с раем непременно надо строить ад для всех, кто не соответствует вашей картине будущего!

Нестеров усмехнулся.

– Ничего себе, разошёлся! Что тебя так припекло?..

Саволайнен, немного успокоившись, снова сел рядом.

– Не будем спорить, Алексей. У меня к тебе серьёзный разговор, – он полез в карман и достал вырезку из немецкой газеты. – Помнишь его? Готлиб Шилле, начальник тюрьмы Плетцензее…

Нестеров сощурился на солнце, разглядывая портрет.

– Я всё помню, Матиас. И тот лес, и тот день… И ту могилу, где осталась Мария.

Саволайнен торопливо перебил:

– Захоронение перенесли. В тюрьме хотят открыть музей… Я делал запрос в архив, и мне написали, что в феврале сорок пятого года Шилле погиб на линии Курляндской обороны.

Саволайнен помолчал. Затем достал другую фотографию. У большого стеклянного окна стоял человек с залысинами на лбу, с небольшими усиками. Шилле постарел, усох, но это был тот самый нацистский офицер, который летом сорок первого года расстреливал французских коммунистов в лесу рядом с военным аэродромом. За его плечом виднелся профиль женщины с заострённым носом. Нестеров узнал Мезенцеву.

– А эту фотографию несколько дней назад случайно сделал наш репортёр. На башне Олимпийского стадиона…

Нестеров быстро взглянул на Саволайнена, взял фотографию, пристально разглядывая.

– Значит, Шилле жив?

– Да. Пришлось провести целое расследование… Он въехал в страну как Сайрус Крамп, американский фабрикант. Цель – туризм и отдых.

Нестеров показал на Мезенцеву.

– Эта женщина – та, с крысами, на пресс-конференции.

Саволайнен кивнул.

– Мадам Мезенцева. Я её немного знаю. Эмигрантская община устраивает акции у русского посольства, она всегда участвует…

Нестеров почесал переносицу.

– Знаешь, у нас в газетах пишут – США принимает нацистов, даёт им работу в спецслужбах, на военных заводах… Я думал – так, преувеличение.

– Не «так»… В ФРГ год назад проходили слушания по делам двадцати пяти командиров айннзатскоманд. Тех, что казнили мирных жителей, сгоняли в лагеря. Тех, кто убил тысячи евреев в Бабьем Яре под Киевом. К реальным срокам приговорили только двоих… Остальные были отпущены на свободу.

– Ну… Зато пиво у вас хорошее, ничего не скажу.

Нестеров поднялся на ноги и начал надевать носки и ботинки.

– Мне пора идти. Дай мне эти фотографии. Поговорю с нашими… Подумаем, как быть.

– Я решил сделать репортаж о тайном расстреле французских коммунистов, – сказал Матиас.

– У меня сохранились фотографии – там, в лесу, помнишь? Можно опросить свидетелей. Отправлю материал в Париж, в еврейские организации. Попробуем возобновить дело, подать в суд. Шилле не должен оставаться на свободе.

Вместе они двинулись по набережной в сторону парка.

– Вот ты говоришь, мы, русские, перенесли на землю рай и ад. А разве Шилле не заслуживает ада? Не когда-то там, в загробной жизни, предположительно, а прямо здесь, на земле? Чтоб как следует ад, чтобы наверняка? За Марию, за всех невинно убитых и замученных? За чудом выживших? Разве он не заслужил мучительной казни?

Всё это время Саволайнен осознавал, что поступает бесчестно, и страшно тяготился своим положением. Он понимал, что должен рассказать Нестерову, как узнал, что Мария жива. Как отыскал её в конце войны и помог выехать из Германии. Но страх, который Матиас испытывал при мысли, что может потерять эту женщину, буквально парализовал его волю. Уже понимая, что Нестеров сейчас уйдёт и другого шанса открыть правду не будет, Саволайнен решительно повернулся к нему.

– Алексей, я хотел тебе сказать…

Но Нестеров озабоченно взглянул на часы.

– Прости, Матиас, спешу! Автобус отходит в пять. Завтра придёшь на стрелковые состязания? Мы выступаем в Мальми.

Пружинистой, спортивной походкой Нестеров удалялся вдоль по набережной. Саволайнен смотрел ему вслед и думал: «Так лучше. Пусть они оба ничего не знают».

Три большие белые птицы поднялись над водой и полетели в сторону заповедника.

Глава 15. Игрушечный слон

Снова лил дождь, начинались сумерки. Шилле в рыбачьем брезентовом плаще, в резиновых сапогах, сунув руки в карманы, шагал по берегу пруда. У Мезенцевой промокли туфли, зонт сломался и обвис.

– Охота вам гулять в такую омерзительную погоду? Меня ждёт такси. Деньги при вас?

– Кто ваш агент? Где назначена встреча? – снова спрашивал Шилле с дотошностью, наводящей скуку. – Я должен отчитаться в центр. Я отвечаю за расходование средств.

Порыв ветра пробирал до костей, Мезенцева поёжилась в своей лёгкой накидке – она выходила из дома, не имея намерения разгуливать под дождём.

– Шут с вами, я скажу. Завтра, в четыре часа, у нас назначена личная встреча на стадионе в Мальми. Никаких паролей и посредников. Я получу документы сама, в женском туалете…

– Курьер – женщина? – Шилле резко повернул голову. – Спортсменка?

Глафира почувствовала злость.

– Шилле, какого чёрта вы устраиваете мне допрос? Где деньги?

Он пожал плечами.

– Глупо гулять по парку, набив карманы долларами, мадам Мезенцева. Деньги в машине. Там, у бокового входа.

– Так идёмте!

Дождь усилился, но за деревьями показались огни ресторана, послышалась музыка. В зале танцевали – тени кружащихся пар виднелись сквозь стекла, залитые дождём.

– Дьявол, неужели наконец всё закончится? – пробормотала Глафира. – Париж!.. Или сразу Нью-Йорк! Так хочется ещё пожить! По утрам пить кофе на террасе с видом на Сену или Гудзон, завести молодого любовника – араба или африканца… У вас есть любовник, Шилле? Ведь вы, кажется, не по женской части…

Мезенцева не успела договорить – её ударили сзади по голове чем-то тяжёлым. Парик смягчил удар, с ловкостью кошки она отскочила и, увидев Кравца с монтировкой в руке, мгновенно оценила опасность и бросилась бежать в сторону ресторана с криком:

– На помощь! Помогите!

Страх придал ей сил. Глафира стремилась под электрический свет, к ресторану, но, завидев Шилле, который бросился ей наперерез, свернула на боковую дорожку. Она попала в западню. Каблуки тут же увязли в глине, она поскользнулась на мокрых листьях, упала, и Кравец настиг её, зажал рот и своими огромными ручищами умело свернул ей шею.

Пока тело содрогалось в агонии, из темноты появился Шилле. Он поддел носком ноги и поднял сумочку убитой, вытряхнул в карман своего плаща содержимое – деньги, документы, ключи.

Затем Шилле и Кравец привычно взяли труп за ноги и за руки и, раскачав, сбросили в озеро.

Все дело заняло не больше минуты. Силуэты мужчин и женщин всё так же двигались в танце на веранде ресторана, звучал