Олимпийская башня - Ольга Леонидовна Погодина-Кузмина

* * *

– Вы не имеете права снимать спортсмена с соревнований! Он же всё объяснил! Хватит уже везде искать шпионов… Богом прошу!

Пожилой тренер Шимко, покрывшись краской от усилия, то и дело проводил пальцем под тугим воротом рубашки, где скапливался пот. В небольшой комнатке без окон, выделенной советским тренерам, было невыносимо душно, но Бовин не давал открыть двери – а вдруг до чужих ушей дойдёт их важный, политической значимости разговор?

– Бога нет! А есть – нарушение дисциплины! Побег с мероприятия! Ладно Саксонов… филуменист! А ваш Нестеров где шатался два часа? С кем встречался? Что у него на уме?

Нестеров стоял у стеллажа с журналами, косился на корешки. Всё на финском, и в основном про спорт.

– Да сказал же он: гулял, покупал жене выкройки. Оставьте вы парня в покое! – Степан Касьянович умоляюще сложил руки. – Миленькие, у вас своё начальство, у меня своё. С вас требуют шпионов, а с меня – медалей! Дайте выступить спортсмену, а потом забирайте куда хотите!..

– Что значит – куда хотите? Вы на что намекаете?

Шимко сообразил, что ляпнул лишнее, и придётся снова извиняться, но тут открылась дверь и в комнату зашёл Серов.

– Что у вас происходит?

– Снимаем Нестерова с соревнований, – категорично заявил инструктор Бовин. – За самовольную отлучку и нарушение дисциплины.

Серов молча взял из рук Бовина бумаги, перелистал, нашёл разрешение Нестерова на участие в соревнованиях. Достал из кармана перо и сделал росчерк.

– Товарищ Нестеров допущен к соревнованиям. Он отлучался в город по моей просьбе. – Серов обратился к Нестерову: – Почему вы не сообщили, Алексей Петрович?

Нестеров вздохнул.

– Да как-то не догадался…

Тренер всплеснул руками.

– Ну слава тебе, господи!

Бовин напоследок сорвал на нем злость:

– Снова про бога?! У вас что там в команде, религиозная секта?

Шимко потянул Нестерова за рукав, открыл дверь.

– Пойдём, Алексей. А то ещё каких-нибудь грехов навешают… Подготовиться спортсмену не дают!

– Степан Касьянович, я буквально на два слова с Алексеем, – попросил Серов. – И вы, товарищ Бовин, можете идти.

Оставшись вдвоём с комиссаром, Нестеров виновато поёжился.

– Как-то глупо получилось… Думал, Бовин в курсе, а тут такая ерунда.

Серов прикрыл дверь. Поправил очки.

– Алексей Петрович, хочу сообщить, что в Москве арестован шпион, который похищал сведения о наших важных военных разработках. Благодаря вам удалось вскрыть эту цепочку. Я буду ходатайствовать о представлении вас к государственной награде.

Алексей глубоко вдохнул, чувствуя нехватку кислорода – и правда, надо бы проветрить помещение. Небось, шведам и финнам дали комнаты с окнами, а советских можно и в угол запихнуть.

– Значит, спичечный коробок?

Серов кивнул.

– Да. Шпион сознался, что пошёл на преступление под влиянием любовницы. Вместе они планировали бежать из СССР.

– Значит, женщина, – Нестеров огорчённо покачал головой. – Неужели это Маша Гороховская?

– Нет, – Серов выдержал многозначительную паузу. – Мы выяснили, что у нашей «дамы с крысами», Глафиры Платоновны Мезенцевой, в Петрограде оставалась младшая сестра, Евдокия. Она поменяла фамилию, поступила в медицинский техникум… Стала врачом.

– Евдокия Платоновна? Докторша?!

– Да.

Нестеров попытался уложить в голове услышанное.

– Значит, коробок… микрофильмы… Ну, хорошо. А как же Шилле? Вы докладывали о нем? Он ведь как-то связан с этим делом?

Серов помолчал.

– Пока мы ничего не сможем предпринять. Сайрус Крамп имеет дипломатический иммунитет. Нужно ещё доказать, что он и Шилле – одно лицо. Или поймать его на передаче агентурных сведений… Но я обещаю, мы не оставим это дело. Отправим запрос в международные организации…

Нестеров пристально посмотрел на Серова.

– Понятно. Я могу идти?

Павел Андреевич со вздохом пожал плечами.

* * *

Примерно в то же время Мария Саволайнен в своём ателье обсуждала с продавщицей Айно новый заказ на ткани. Её одиннадцатилетний сын с русским именем Алексей, или по-фински Алекси, сидел у стеклянной витрины и смотрел, как на бульваре дети играют с большой, белой, по виду доброй собакой. Девочки обнимали, тискали пса, и он покорно давал садиться на себя верхом, но научить его скакать, как лошадь, у детей пока не получалось.

День снова выдался солнечным, и зелень была яркой после вчерашнего дождя. И когда тень заслонила свет, Алекси не испугался. Он смотрел на игрушку, которую держал в руках незнакомец – это был слон из лилового плюша, с бивнями из валяной шерсти и стеклянными глазами. Лицо человека, который держал слона, было скрыто в тени, но сама игрушка оказалась на солнце. Слон смущённо улыбался, в уголках его глаз виднелись морщинки, и выражение плюшевого лица было немного растерянным, но очень, очень милым.

Айно прикладывала пуговицы к тканям, а Мария записывала, какой запас необходимо сделать. В последнее время заказчицы стали выбирать большие пластиковые пуговицы, которые придавали нарядности костюмам и пальто. Скоро осень, пойдут заказы на верхнюю одежду, нужно заранее сменить ассортимент тканей и фурнитуры.

Делая пометки в книжечке, Мария вдруг осознала, что давно не слышит мурлыканье сына, который обычно, если играл один или смотрел на улицу, что-то напевал себе под нос. Женщина обернулась.

Маленький Алекси прильнул к окну, заворожённо разглядывая игрушку, которую держал коренастый человек в сером плаще, с грубым, недобрым лицом. Мария сразу узнала – это был Кравец, надзиратель в тюрьме Плетцензее.

Сквозь стекло Кравец прямо смотрел на Марию из-под нависших бровей, и его тяжёлый остановившийся взгляд явно предупреждал её о чем-то ужасном, что должно совершиться.

Звонкий стук – это рассыпались пуговицы из коробки. Голос Айно – Мария не различала, не понимала слов. Она бросилась к сыну, подхватила, унося от окна.

– Что случилось, роува Мария? Mikä pelotti sinua niin? Что вас испугало? – мешая финские и русские слова, пыталась добиться ответа продавщица.

Мария опомнилась, оглянулась. За стеклом уже никого не было, Кравец исчез.

Глава 16. Дама из башни

Готлиб Шилле по материнской линии происходил из древнего рыцарского рода. В эпоху Наполеоновских войн его предки лишись баронского титула из-за семейных интриг вокруг наследства. Но мать с ранних лет внушала мальчику мысль о его блестящих перспективах, и он привык считать себя аристократом – по праву крови, личной доблести, талантов и ума. Это и заставило кадрового офицера в тридцатом году примкнуть к национал-социалистам, несмотря на то презрение, которое он испытывал к уличному сброду и, в глубине души, к самому Гитлеру, фанатику и вырожденцу.

Решив, что в его личной войне хороши все средства, Шилле перешёл на службу в СС,