Олимпийская башня - Ольга Леонидовна Погодина-Кузмина

но не оборвал связей с военной элитой. Он разделял их надежды на то, что аристократия, сметённая с политической сцены в итоге Первой мировой, должна восстановить свои исконные права на управление Европой. Он лично знал и несчастного графа фон Штауффенберга, совершившего покушение на Гитлера в 1944 году; в глубине души восхищался его поступком.

Гитлер закономерно проиграл, но не выиграла и ставка Шилле. Германия, расчленённая и поверженная, одна приняла на себя весь позор капитуляции, а её элиты пошли в услужение – одни к большевикам, другие – к американцам и англичанам, которые весьма успешно строили новый, англо-саксонский Рейх.

Триумф торгашей, наступивший вслед за поражением великой немецкой идеи, был противен Шилле. Но Готлиб служил этому новому миропорядку из чувства высшей справедливости. В нём кипела ненависть к победившему плебсу, презрение волка к стаду баранов. Именно это общее чувство свело их с Глафирой Мезенцевой много лет назад.

Сейчас, изучая тесную, сумрачную квартирку старухи, заставленную подержанной мебелью, завешенную второсортными картинами в облупленных рамах, Шилле впервые задался мыслью – не устарел ли так же он сам с его рыцарским духом, верой в высшее предназначение, ненавистью к победителям, изрядно поизносившейся в послевоенные годы?

Нет – он поспешно отверг эту мысль. Глафира, выжившая из ума старуха, окружила себя портретами цариц и князей, чьи кости давно сгнили на разорённых большевиками погостах. Она жила прошлым, он же, Готлиб Шилле, созидает будущее. Он готовит возрождение Германии. Когда-то, может, после его смерти, а может быть и на его веку, объединённая Европа должна сбросить с плеч красного плебея, и подняться на небывалую высоту, чтобы по своим законам править миром, как это не раз бывало в истории.

Шилле стоял посреди комнаты в одном белье и в женских чулках, разглядывая поблёкшие фотографии девиц в гимназических платьях, мужчин в мундирах русской царской гвардии, и мысленно отвергал этот пыльный умерший мир. Нет, не обветшалой мишурой приманит и обманет новых плебеев Европа. Она предложит им комфорт, стремительные автомобили, морские курорты, домашние агрегаты, заменяющие прислугу. Европа создаст новый мир ярких, привлекательных, избыточных игрушек; мир видимой свободы для рабов и утончённого разврата для их господина. Мир виртуозной, наглой, необходимой, действенной лжи для всех, и блистательной правды для избранных – тех, кто управляет ложью.

Шилле включил радио и открыл платяной шкаф. Его идея была проста и великолепна в своей смелости. Он собирался стать Мезенцевой, чтобы пойти на встречу с информатором.

Любой мужчина может изобразить женщину, нужна лишь небольшая практика. Но не наоборот – лишь редкий тип женщин убедителен в мужской роли. Не нужно много косметики, иначе лицо становится клоунской маской. Увлажнить кожу, дать впитаться тональному крему, осторожно вбивая подушечками пальцев, заполняя грубые поры. Чёрный карандаш придаёт чертам грубость, лучше использовать серый или коричневый. Лёгкими движениями, будто рисуешь картину, выделить брови, подвести глаза. Нанести тени кисточкой, растушевать. Тонкие губы обвести карандашом в цвет неяркой, телесного цвета помады.

Шилле застегнул пуговицы блузки. На нем прекрасно сидел новый тёмно-лиловый костюм – тот самый, который Мезенцева заказала в швейном ателье на бульваре Эспланада. Пиджак чуть тесноват в плечах, и пояс юбки врезается в бока, но этот лёгкий дискомфорт даже нравился Шилле. Он полюбовался на свои выбритые ноги, изящные и сухощавые в тонких чулках. Туфли нужного размера он захватил с собой.

Переодетых мужчин выдаёт походка, они вихляют бёдрами и шатаются на каблуках, как портовые потаскухи. Но Шилле долго упражнялся и достиг естественности, копируя движения матери, которые с детства пленяли его грациозной плавностью.

Парик он тоже подобрал заранее – оттенок благородной серебристой седины.

Воскрешённая Мезенцева подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Даже при жизни она не держалась с таким достоинством. Осталось припудрить лицо – лёгким прикосновением меховой пуховки.

Шилле отдёрнул занавеску, в комнату хлынул солнечный свет. Он постоял, глядя на улицу, и, дождавшись, пока Кравец, куривший сигарету возле автомобиля, поднимет вверх глаза, махнул рукой – как дама из башни замка подаёт знак призрачной надежды безнадёжно влюблённому в неё простолюдину.

Глава 17. Нам ничего не изменить

Круглое здание старого аэропорта в Мальми стало местом проведения соревнований сразу по нескольким видам спорта. На взлётной полосе ещё садились и взлетали самолёты, но прилегающая территория была отдана спортсменам и болельщикам. На стоянке перед входом – машины, автобусы, велосипеды. Вокруг толпился народ, слышны были звуки музыки. На фасаде здания – большие круглые часы показывали половину четвёртого.

Мария подъехала к зданию аэропорта на своём тёмно-зелёном Saab-92. В редакции ей сообщили, что Матиас в Мальми на стрелковых состязаниях, и она решила найти мужа, чтобы срочно рассказать о том, что случилось. Что их сыну угрожает смертельная опасность, и надзиратель Кравец тоже здесь.

Стрельбы уже начались, из-за ограждения был слышен голос комментатора, выкрики тренеров и зрителей. Мария вышла из машины, взяла за руку сына. Торопливо двинулась через площадь ко входу на трибуны. Алекси потянул мать в сторону лотка, где продавали сладости.

– Мама, я хочу мороженое.

Мария оглянулась по сторонам.

– Хорошо, сынок! Сейчас мы найдём папу, и он купит тебе мороженое… Немного потерпи.

Стрелковые соревнования проходили на огороженной площадке за зданием аэропорта. На открытом воздухе были установлены мишени, расчерчены стрелковые позиции. Вокруг площадки – зрительские трибуны, почти заполненные. Мария увидела зону для журналистов, и стала пробираться туда, где были расставлены камеры, и репортёры смотрели в бинокли, что-то записывали, болтали между собой.

Диктор объявил новый этап соревнований. По именам вызывали спортсменов.

Мария подошла ко входу на трибуны, возле которого стоял полицейский. Она увидела Матиаса – тот проходил вдоль стрелкового поля с фотокамерой, делал снимки.

– Там мой муж. Мне нужно с ним срочно поговорить.

Позвали Саволайнена, он обернулся. Встревоженный, начал пробираться к выходу. Показал охране свою аккредитацию, и Марию пропустили за ограждение.

– Что случилось?

– Они нашли меня.

– Кто?

– Кравец, надзиратель в Плетцензее… Он приходил в ателье.

Саволайнен провёл Марию в журналистскую зону и усадил на скамейку. Алекси сразу встал у перил, с интересом наблюдая за стрельбой.

– Он угрожал вам?

– Он подошёл к окну и показал Алекси игрушку… Это было очень страшно! Теперь я уверена, это они убили Хильду, а хотели убить меня. Она взяла мой плащ…

Алекси подбежал.

– Папа, можно мне бинокль?

– Конечно, милый, – Матиас снял с груди бинокль и передал сыну. Взял за руку Марию. – Успокойся. Здесь ты в безопасности… Я переговорю с охраной. Потом поедем в полицию.

Саволайнен направился к охране стадиона, Мария