Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Мэри скрылась в доме, и вместо радио – только теперь Майкл осознал, что с его приезда оно не замолкало ни на секунду, – заиграла музыка, в которой он узнал раннего Принса. Мэри вернулась с бокалами для шампанского на подносе в сопровождении Рози, которая несла несколько вазочек с орешками, оливками и хлебными палочками.

– Чтобы настроиться на праздничный лад.

В этот момент за живой изгородью заурчал мотор и зашуршал гравий, и они дружно повернули головы.

Фиби и Эмма заговорили одновременно:

– Класс.

– Класс.

– Смотрите у меня. – Мэри грозно покачала им бокалом просекко.

Из-за изгороди появился отец Фиби в сдвинутых на лоб «рэйбенах» и с позвякивающим пакетом из «Уэйтроуза»[5] в руке.

– С днем рождения, пуговка!

С этого момента нить разговора от Майкла начала ускользать.

– Совсем отказаться от тестирования на животных невозможно.

– С Блэром вот какое дело…

– Это варварство.

– Фиби говорила, ты живешь с бабушкой?

– В основном на мышах и крысах.

– Мы с сестрой живем у бабушки с двухлетнего возраста.

– Пересадка в Париже – сорок минут. То есть либо со всех ног бежать в метро, либо папа раскошелится на двадцать фунтов, чтобы мы заказали такси.

– Подлить тебе?

– Почему-то всех беспокоят исключительно собаки и обезьяны.

– А ты что, против?

– Почему всегда я? Вон, маму попроси!

– Да. Только бабушка.

– Такова цена науки.

– Выходит, ты уже определился? Пойдешь в актеры?

– Если бы мне пришлось выбирать между Лиз и собакой, я бы выбрал собаку.

– Она, наверное, очень тобой гордится.

– Ты так загорела, зайка. Тебе идет.

– За это я тебя и люблю.

– Хочешь играть в «Жителях Ист-Энда»?

Казалось, каждый из них одновременно поддерживает два разных разговора.

Потом все переругались, вспоминая, где Эмма заснула на солнце и угодила в больницу, во Франции или в Италии; перебранка перетекла в ожесточенный спор о коммерческом успехе «Кода да Винчи». Дело шло к драке, но тут, на счастье, подоспела бабушка Фиби, Ирэн. Ярко накрашенная, она явилась под руку с мужчиной вдвое младше нее, которого Фиби и Эмма, по-видимому, заранее условились называть «дедушкой», чем быстро вогнали его в краску.

– А ну перестаньте, – донесся до Майкла, зажатого между сестрами, сердитый шепот Мэри.

Беседа снова рассыпалась на множество бессвязных ручейков. Иэн жаловался на коммерциализацию Гластонберийского фестиваля последнему человеку, которого можно было заподозрить в любви к современной музыке.

– Душ, Ирэн! Они установили душевые кабинки!

Рози рассказывала Лиз о своих планах на будущий учебный год.

– Хотелось бы в Глазго, если наберу достаточно баллов.

Кавалер Ирэн рассказывал, как старый животноводческий рынок постепенно уступает место магазинам.

– Каждый сможет подобрать что-нибудь на свой вкус. Вас, юные леди, возможно, заинтересует, что «Топшоп» уже приобрел торговую площадь.

Этот невинный комментарий почему-то вызвал особенно громкий взрыв хохота.

Ричард делился с Эммой впечатлениями о первом сольном альбоме Бейонсе.

– Я просто не хочу, чтобы из-за этого распалась «Дэстиниз Чайлд», вот и все!

Это был хаос. Великолепный, шумный, дезориентирующий хаос.

Наверное, отчасти дело было в голоде – помимо выпитого в поезде шоколадного коктейля, нескольких хлебных палочек и горстки оливок, у него во рту за весь день не было ни крошки, – но, слушая весь этот галдеж, Майкл не мог вспомнить, когда ему в последний раз было так хорошо и спокойно.

После ужина сели пить кофе – черный кофе из френч-пресса с колотыми кусочками коричневого сахара прямо из коробки, – пока Фиби разбирала открытки и открывала подарки. Бабушка обычно дарила Майклу одежду, которую он сам же и просил, или деньги, чтобы эту одежду купить. Теперь он с удовольствием наблюдал за происходящим. Вся церемония напоминала театральное действо, что ему очень импонировало: то, как присутствующие вручали Фиби красиво завернутые подарки, и как она вскрывала их под ожидающими взглядами, и как ее лицо и лица гостей озарялись изумлением и восторгом при виде сборника пьес Гарольда Пинтера, помады «Мак», трехлитровой бутыли просекко и стопки CD-дисков, какой-то походной складной утвари, платья, рубашки, брюк – разумеется, черных, кулона – такого же, какой Майкл заметил у Эммы, только в виде «Ф» вместо «Э» – и даже, подумать только, новенького ноутбука. Наконец Фиби продемонстрировала им две хрустящие десятифунтовые банкноты, вложенные в одну из открыток.

Если бы Майкла спросили, когда атмосфера за столом переменилась, пожалуй, он назвал бы этот момент.

– Ого! Теперь ты можешь купить мне новые галоши!

– Ну тебя, папа. Спасибо, бабушка.

– Твоя мать предлагала подарить тебе евро, в дорогу. Но на почте собралась жуткая очередь, так что я решила не тратить время.

– Простите за галоши, мистер Робертс. Я вам куплю новые.

– Не вздумай, Майк. – Он почувствовал, как на спину легла теплая ладонь Фиби. – Забудь ты эти галоши, пап.

Майкл знал, что Ричард Робертс недолюбливает его с того дня, как они все вместе пошли отмечать премьеру «Гамлета» и Майкл настоял на том, чтобы самому за себя заплатить, но теперь ему угрожала новая опасность: несмываемое клеймо похитителя галош.

– Папа имеет полное право обижаться за то, что вы потеряли его галоши, Фиби.

– Мы их не теряли, Эмма. Я забросила их в чей-то сад.

Несмываемый позор.

– Слушай, бабуль… – Обдав Майкла стойким ароматом духов, Эмма перегнулась через него и взяла открытку. – А которая у тебя любимая?

На открытке золотым курсивом было отпечатано: «Любимой внучке».

– Да это я в комоде нашла, других не было. По-моему, еще тебе покупала, Эммелин, на двадцать один год.

– Так. – Мэри поспешно встала из-за стола. – Торт предлагаю резать в гостиной.

Слово «Ирак» впервые прозвучало где-то между столовой и гостиной. Кто конкретно поднял эту тему, Майкл не знал: он помогал Мэри и Лиз загружать посудомойку и за их смехом толком ничего не слышал. Но когда он вслед за Мэри прошел в гостиную, то понял, что громкие голоса, которые долетали до кухни поверх грохочущей музыки, звучали не весело, а сердито.

За десять месяцев знакомства Майкл несколько раз видел, как Фиби злится. Видел, как она спорит в пабе, как рявкает на пьяных мужиков, распускающих руки на концерте, а после того как в феврале прошел вместе с ней по Пиккадилли в толпе протестующих, знал о ее непримиримом отношении к войне. Но он впервые видел ее в таком бешенстве.

Фиби словно обезумела. Схватившись за голову, она рыдала, размазывая по щекам черную тушь.

– Да ты шутишь, что ли? – Майкл никогда не слышал, чтобы голос Фиби звучал так высоко. На фоне продолжали петь Пит Доэрти и Карл Барат. – По-твоему, надо просто закрыть глаза и спустить ему все