Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

Одновременно с прогрессированием нашей с Перниллой любви я отделяю время и для своей фотографической карьеры. Первым делом мне надо было обнаружить место ассистента. Я направлял шаги к одному фотоателье за другим, презентовал мои рабочие опыты из Табарки и предлагал себя за совсем небольшую или почти бесплатную цену. Успех не пришел внезапно. Мне все время встречались фотографы, которые поясняли, что они, увы, не могут взять себе ассистента, раз он не располагает шведским языком. Они игнорировали все мои аргументы о том, что мир изображений не требует автоматом языковой адекватности.

К моей удаче, коллега Перниллы познакомила меня со шведско-финским фотографом по имени Райно. Райно специализируется в тонком искусстве, которое мы зовем фотографированием еды. Его ресницы сияют, как белый мех над раскрасневшим носом. У него усы пожелтелого моржового фасона, а привычка выпивать не вполне умеренная. Зато студия очень современная, если сравнивать с примитивным обставлением студии Ашрафа. Она находится в премиальном районе Флемингсберг недалеко от Стокгольма. Я примерно двадцать часов в неделю работаю на Райно, проявляя кадры с картофельными запеканками, дымящие паром сосиски и деликатные паштеты. Я учусь всяким хитрым фокусам. Вот ты знаешь, например, как отснять элегантный портрет чашки кофе? Чашку надо наполнить соусом сои, помешав с ней несколько пенных капель посудного средства. Так убегают от неприглядного налета на кофе! Эти трюки еще больше укрепили мое восхищение магией фотографии. Каким еще формам выражения дано такое привилегированное отношение к реальности, что оно будит в тебе аппетит к чашке кофе при виде чашки сои?

Когда фотографических клиентов становится меньше, я ассистирую Райно с другими заданиями.[45]

Работа у Райно помогает укрепить мою рутину, но финансы она дает небольшие. Ценность ее в шансе отполировать собственные проекты. Позволь тут вновь принести мою благодарность за щедро делегированные тобой финансы. Благодаря твоему кредиту мой приезд в Швецию меня не обесчестил, мне не пришлось приобщаться к капиталам Перниллы, к тому же я обрел себе новый системный фотоаппарат.

Разнообразность мотивов для съемки в этой стране у меня катастрофически большая. В каждом квартале, и у каждой станции метро, и в каждом окне я вижу мотивы, которые сидят и ждут, чтобы я их документировал. Иногда меня это инспирирует, иногда нервирует.[46]

Сегодня в Стокгольм пожаловала себя весна. Солнце светило очень по-шведски: глаза слепит, но тепла хватает только чтобы кожу чуть подогреть. Пернилла была на работе, Райно меня пустил идти раньше времени, и я одиноко огуливал центр Стокгольма. Вскоре я приземлил свое тело на скамейку в парке, который у шведов называется Хумланс-горд – Шмелиный сквер. По ту сторону улицы стоял себе угол дома, облитый лучами солнца, птички щебетали, и вокруг была полная гармония. И тут я заметил прохожего, он жал портфель, развевал свой узкий галстук, озабоченно стучал каблуками и осматривал свое запястье…

«Настоящая конторская крыса, – подумал я. – Беги-беги, бедный раб, а мы, художники, будем услаждаться солнышком на парковых скамейках».

И вдруг что-то стряслось. Он повернул за угол, наткнулся там на солнечный луч и влип на месте будто под гипнозом. Как в замедленной съемке, он остановил ход шагов, поместил тело ближе к стене дома, вытянул шею, как принюхивающаяся собака, прикрыл глаза и… Остался стоять. Как статуя. И наслаждался с райским видом, а я, конечно, задокументировал его своей камерой. Самое интересное, что такой был не один. ВЕСЬ Стокгольм в этот первый день впал в похожую кондицию, в КАЖДОМ подсвеченном солнцем районе города, на каждой остановке, на каждой площади вдруг вставали вкопанными нарядно одетые конторские шведы, все с закинутой головой, блаженной улыбкой и закрытыми глазами. Сотни человек, как изголодавшиеся растения, искали первого благословения солнечных лучей. Рты у многих при этом испускали звук, который лучше всего передать как «мммм». Мой фотоаппарат документировал их странное поведение, и у меня теперь есть план назвать премьерную коллекцию «Стокгольм. Солнечные углы и зимние велосипеды». К лету, наверное, сделаю и выставлю.[47]

Я все слежу на расстоянии за недавними эпизодами трагедийной судьбы Туниса. Ты тоже соучаствовал во всеобщей забастовке? Глаза мои читали буквы в журналах, но разум отказывался понять размах. Погибли пятьдесят человек? Двести? Арестованы тысячи? Не дай себе затеряться в тупиках политики!

Понятно, что политический энтузиазм Перниллы и во мне теперь отражается. Но иногда я гляжу на ее товарищей, одетых в плащи: они стоят, разогретые красным вином, раскачиваются, скандируют свои мантры про ужасы американского империализма и угрозу капитализма, ерошат бороды и не устают по десять раз спрашивать меня про перспективы Ближнего Востока, про мой взгляд на Садата[48], про… Мои глаза наполняет презрение. И приходит мысль: что они знают о жизни, эти выросшие в роскоши политиканы по привычке? Почему думают, что у них патент на правду? Почему рассматривают меня с разочарованием, когда я экспрессирую нежелание называть Садата предателем только потому, что он ищет компромиссы. И почему упрямливо бьются, чтобы убедить меня в божественности пахлавы и глубокомысленности этого хренова «Пророка». У меня эта книга уже поперек горла засела, честное слово. Почему они только и хотят обсуждать, что Ближний Восток и пахлаву? Почему никто не хочет поговорить про Отиса Рединга? Почему хоть на один этот вечер не опустить из рук оковы политики, не забыть про голодающих детей Африки и не обрести совместным капиталом чашу пенящего пунша? И поговорить, например, о том, почему Отис в первом куплете поет «sitting on», а потом в последнем «sitting AT the dock of the bay»[49]. Почему нас, людей, никогда не радуют простые мелочи жизни?

Прости мне все эти буквы, Кадир. Но у меня нет других друзей, чтобы поделиться словами. А возможность ретурнировать назад в родные арабские сферы дарит райское освобождение. Мои шведские познания все еще сильно лимитированы.

Аббас[50]

Стокгольм, 22 июля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Пришло лето! Птички щебечут, сирени благоухают, а Пернилла теперь моя законная жена! В своем робко растущем животе она носит моего будущего ребенка! Наше общее будущее теперь обнадежено!

Мы поклялись друг другу вечными клятвами на скромной церемонии в Ратуше, двое Перниллиных бородатых братьев стали свидетелями нашего с ней счастья, а вот ее родителей, к неудаче, настиг совместный грипп. Праздника это никому не омрачнило (в особенности мне). Друзья Перниллы приветствовали наш альянс и одарили нас многими презентами: самодельными половичками, пепельницами, индийскими платками и