Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

потому что это все легковоспламеняющиеся жидкости, одна маленькая ошибочка может разрушить будущий шедевр, и… Воздух становится влажным. Зеркало запотевает. Химикаты воняют. Но нет такого другого места, где бы ты хотел сейчас оказаться.

Папа встал на коленях перед бутылками с химией, так что штаны сползли и видно попу. Папа чертыхается. А ты вернулся к деду Эйнштейну, он крутит усы и подмигивает тебе, он говорит, что ты такой храбрый мальчик, сидишь в своих рейтузах, скрючившись на туалетном бачке. И бояться ты не будешь, когда сейчас свет погаснет, так ведь? Ничего страшного, темнота, она совсем как свет, просто… ну… в ней света меньше. И он улыбается тебе беззубой улыбкой старого попрошайки, а моряк, который теперь доцеловался, показывает тебе большой палец, ущипнув другой рукой свою медсестру за попку, и солдат подмигивает тебе из воды, и… С кем ты там беседуешь? Слушай и не отвлекайся! Папа продолжает ругать дрянной фотоувеличитель, перенастраивает линзу, до седьмого пота накладывает маски, чтобы убрать лишние тени. И наконец, с четвертой попытки, на фотобумаге проступают контуры идеального снимка. Еще один занесенный снегом велосипед увековечен на фото. Экселлентно! – восклицает папа.

Кемирийский – папин язык, ваш семейный язык, только ваш и больше ничей, и ты никогда не расскажешь о нем никому другому (никогда, до этого самого момента…).

Сердечнейше приветствую тебя!

Спасибо, что корреспондировал три твоих ранних воспоминания. Хм… Подозреваю, мы можем классифицировать этот текст как черновиковый и ждущий хорошей доработки? Почему ты решил писать о себе с местоимением «ты», а не «я»? Почему местами пишешь «папы» вместо «папа»… Это неряшество или преднамеренность? Качество текста, по моему мнению, можно изрядно подтолкнуть к лучшему более классическими формами а-ля: «Дорогой мой отец, позволь изобразить тебе мои первые воспоминания о моем великом герое…»

И тебе надобилось три недели, чтобы это сформулировать? Теперь-то я начинаю понимать, что ты имел в виду, говоря, что тебе «ваааще влом» писать вторую книгу. Наверняка гораздо проще винить дорогих своих коллег по письму за нехватку честности и умения… Чем не привлекательнее маскировать личную свою неспособность агрессивным пикированием других людей? Ведь ты так и делаешь! В следующем послании, будь добр, поясни мне свою неясность. Сначала ты воздаешь похвалу поэтичным письмам твоего отца. Пишешь, что мои переводы напоминают тебе профессионализм вавилонской рыбки[63], и пишешь еще, что присовокупления в книге будут как «масло масляное». Но маслом разве можно что испортить? А потом твой тон вдруг огрубляется и перечит. Ты пишешь, что теперь твоя очередь больше участвовать в книге, и скоропостижно обвиняешь стиль писем твоего отца в «подозрительной похожести» на мой? Позволь так тебе на это оппонировать:

1. Твой отец писал мне на арабском. Я перевел письма на шведский. И вот уж сюрприз, который мы назовем вполне ожиданным, что мне не удалось модифицировать мои языковые нюансы в целиковости, чтобы ТОЧНО ухватить выражения твоего родителя. Я пишу, эксплуатируя те познания шведского, которыми располагаю. Практическое время моей шведской жизни имело свои лимиты, и я понимаю, что причиняю местами грамматические промашки. Ты меня холодной водой не обольешь, если найдешь три дефекта в каждом моем документе! Но ты меня обольешь ледяной водой, если эти дефекты породят в тебе сомнения в искренности моих амбиций.

2. Однако… Имея идеалом искренность, должен признать, что ты прав, когда пишешь, что письма твоего отца не СОВСЕМ объективно свободны от моего влияния. Конечно, кое-где я позволил присовокупить в них немного Кадира. Я, к примеру, нарядно расшил текст живописными метафорами (см. про плачущую руку твоей матери, которая «как машинный дворник»). Еще я изобразительно усилил некоторые сцены (см. сияющую улыбку твоей матери на вокзале). Но я НИЧЕГО не модифицировал, против чего твой отец бы воспротивился, в этом я имею твердокаменную убежденность. Вот насколько хорошо я знаю его душу. Он часто рассказывал, как улыбка твоей матери своими лучами способна растопить сердце всем вокруг, от теток из соцслужбы до контролеров в метро, полицейских и продавцов фотоаппаратов. Смотри, как он написал мне, например, в своем электронном письме в 2002 году, он тогда как раз ретировался домой после фотосессии с Далай-ламой: «Но сила его [Далай-ламы] улыбки все равно не сравнится с Перниллиной. Некоторые улыбки сияют как солнце, другие как звезды. И лишь одна излучает свое сияние с радиоактивной мощностью». Если я где и усилил письма твоего отца, чтобы в правдивости отразить его мысли, разве можно эти полеты фантазии назвать неискренностью? Что скажешь?

3. Само собой, пришла твоя очередь взять на себя эстафетную палочку рассказчика. Перед началом третьей части книги она от всего сердца передается в твои руки, и в самый подходящий момент, потому что в предстоящие годы ваши с отцом отношения замрут в неподвижности, почти как музыкальный диск, поставленный на паузу.

Прошу тебя, корреспондируй мне твой разрастающийся текст, и обещаю тебе в ответ свои массивные, если не сказать экзальтированные комментарии. Для вдохновения твоей продолжающейся работы присовокупляю текст, который изображает драматичное возвращение твоего отца в Тунис в 1984 году.

Твой интригующий друг

Кадир

В весну 1984 года старый Файсал покинул этот мир после долгой болезни. Аббас ретировался в Джендубу, чтобы соучаствовать в его похоронах. Сам я не мог освободиться от отеля «Мажистик» из-за недавнего периода трагедийных неудач в покере. Карты меня скорее тиранировали, а не тонизировали, и мне приходилось тяжело работать, чтобы закрыть свежеобретенные долги. Я терпеливо дожидался твоего отца в Табарке в надежде, что он вернет мне делегированные ему капиталы.

В холодных февральских сумерках у входа в отель «Мажестик» остановилось такси, и из его двери показался силуэт твоего родителя в очках «Рей-Бен» в темно-коричневой оправе, с отросшими волосами и в голубой футболке принадлежности журнала «Актуэль фотографи», буквы на ней гласили: «Фотографы делают жизнь незабываемой».

– Аббас! – вскричал я, и наши руки накрепко обняли торсы друг друга, что сопроводилось многократным констатированием взаимного доброго здоровья. Потом мы отпустили друг друга, и твой отец посмотрел на меня с вниманием. Он как раз собирался что-то сформулировать, губы его округлились, но звук не шел наружу. Секундой позже ноги его подвернулись вбок. Тело стало западать на тротуар, и его полуобморок стал моей проблемой. Я довел твоего отца на слабых ногах до фойе и усадил на кожаный диван, который вообще-то предполагался для гостей. Щеки у него покрылись бледным цветом, а разлепить губы он, казалось, мог только с большой для себя болью.

– Что с тобой такое? – причитал я его. – Это похороны Файсала