Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

скорость, штурвал отъезжает назад, и вы медленно приземляетесь в дальнем конце планетного перрона. Ты присоединяешь трубки подачи кислорода и снимаешь с предохранителя свой лазерный меч. Папа проворачивает гидрогелиевую штуковину, которая открывает двери, а ты в то же мгновение распахиваешь дверь в кабину пилота и начинаешь мочить всех нехороших охранников. Горючее загружается, и в ту секунду, когда нехорошие вот-вот очухаются и натравят на вас атомное чудовище, ты кричишь: «Остойозно, двейи закйиваются!» – и папа со свистом захлопывает заправочные платформы, а двери в кабину пилота с лязгом блокируются поперек, вы рвете с места к следующей станции на полном газу.

Третье воспоминание про одно воскресное утро, когда вы с папой гуляете туда-обратно в районе Танту[59], ты тащишь штатив, а папа щелкает своим нежно жужжащим системным фотоаппаратом, направляя его на заснеженные скамейки, вмерзшие велосипеды, заледенелые лужицы с отпечатком чьего-то ботинка. Между кадрами папа поправляет шарф и заводит разговор о людях с именами, которые тебе ничего не говорят, однако уже скоро обретают в твоих глазах больше красок, чем все живое вокруг тебя. Ты помнишь папины пламенные речи о Генри Пиче Робинсоне, который сказал, что фотография есть истинное искусство, ибо фотография способна солгать. И еще папа рассказывает про Августа Зандера и его групповой фотопортрет немецкого народа, и про серый Париж на снимках Этже, и про Эббот, которая уловила своим объективом все оттенки Нью-Йорка. А лучше всего в памяти отчеканивается, как блестят папины глаза, когда он рассказывает о Капе, Роберте Капе и его бархатном взгляде, о величайшем военном фотографе в мировой истории, который родился в Будапеште и в эмиграции придумал собственный язык, прозванный его друзьями капийским. На этом месте ты обязательно перебиваешь папу, чтобы воскликнуть: папа, да ведь и у тебя тоже есть собственный язык! И папа в ответ просто улыбается, ведь разве бывает что-то приятнее, чем когда тебя сравнивают с твоим кумиром? Да и, вообще говоря, так оно и есть, потому что обыкновенные родители говорят на шведском или нешведском, но только у папы есть свой собственный язык – кемирийский. Язык, в котором смешались все остальные, язык, который вмещает все и немного больше, в котором можно скользить из одного языка в другой и смешивать их, чтобы получились новые слова, особые правила и исключения на любой случай. Язык, который ругается по-арабски, задает вопросы по-испански, в любви объясняется по-французски, цитирует фотографов по-английски, а каламбуры сочиняет по-шведски. Язык, в котором «г» и «х» отдаются глубоко внизу живота, в котором за границу всегда «ходят», а не путешествуют, в котором игрушки надо собирать «с земли». Язык, в котором «даккурдо» означает «ладно», а «соль с травками» – синоним к «вкуснятине» (просто потому что мама обожает посыпать попкорн солью с травами). Лечение болезней называется «мазетерство», мазать кремом превращается в «пантенолить», а вместо есть мюсли говорят «есть СДЗ» (или «старый добрый завтрак»). Что-то мягкое становится «пернильным», печальное «сверхблюзным», а очень хорошее «перфектным». Здороваясь, кричат: «Здорово, галоши фиговы!» А при выходе из дома – «Беслема[60] вам всема!» Что там еще осталось? Да много всего, сотни особых слов: макароны называются «паттисы», конфеты «халлуа», газировка «газуз»[61]… И ты помнишь, что было время, когда папа называл тебя Маугли, а себя Багирой, и мама капельку сердилась, когда вы вдвоем салютовали ей, называя слоновьим именем Полковник Хатхи (а бабушку – Шер-Хан). Имена никогда не остаются в стороне, и даже в том, что ты есть на свете, виноваты имена! Ведь папа же объяснял тебе, что мамина фамилия раньше была Бергман, а наша Кемири… А что они обе значат? Точно! Человек с горы! Мы люди с горы, les hommes de la montagne[62], горные люди! Понимаешь, сын мой? Мы с твоей матерью были предназначены друг для друга, и НИЧТО, даже Шер-Хан не может препятствовать любви, которая предначертана судьбой.

Когда вы приходите домой после фотосъемки, пальцы ног у тебя превратились в ледышки, а в животе урчит, но, несмотря на это, ты торопишься вслед за папой в лабораторию, в его личный кабинет, который когда-то назывался гостевым туалетом. Теперь его обустроили по-новому: вкрутили светло-оранжевую лампочку накаливания, потому что красная для дилетантов (которым нравятся резкие контуры). С потолка свисают веревочки для просушки пленки, на металлическом столе высится фотоувеличитель, а на полу стоят жбаны с химикатами. Папа методично, шаг за шагом, повторяет подробную инструкцию: свет выключить, пузырьки простучать, чтобы выгнать весь воздух из жидкостей. На тебя он возложил почетную обязанность подклеивать скотчем щелки в двери, чтобы не проходил свет. А дальше вдруг становится совсем темно, эта темнота чуть не душит тебя. Ты слышишь, как папа заряжает пленку и наматывает ее на спираль до щелчка. Потом наконец-то возвращается свет, ты снова можешь дышать полной грудью, папа наливает проявитель и начинает его взбалтывать, рассказывая между делом, как однажды в Табарке его угораздило начать с фиксажа, а клиент был богатый немецкий турист, и папа хохочет и трясет бачок со спиралью, а ты блуждаешь взглядом по фотографиям, вырезанным из классической серии журнала «Актуэль фотографи» и пришпиленным булавками к стене. Вон на той моряк, тот самый, который уехал от своей невероятно гибкой жены-медсестры, а потом пожалел о своем поступке и вот вернулся в город, и сейчас они целуются в первый раз, а она выгнула спину мостиком, и люди на улице так воодушевились, что стали кидать бумажное конфетти, устроив целый карнавал. А вон размытая фигура несчастного солдата, его заставили залезть по пояс в серую воду в наказание за то, что он украл медаль у генерала, и видно, как сильно солдат рассердился, потому что позади него на заднем фоне мы различаем целые острова из металла – корабли – и берег. А вон там сидит седовласый бородатый бедняга-пенсионер, сцепив пальцы высохших рук, папа зовет его Эйнштейном. Он ждет своих внуков, а они никогда не заходят его навестить, потому что им надоело, как он вечно хлюпает, когда ест суп, и просит помочь, когда надевает домашние туфли или подстригает усы. Эй, ты вообще слушаешь? – спрашивает папа, и ты, само собой, киваешь, а он продолжает инструктировать: налить обратно фиксаж, хорошенько промыть двадцать минут, открыть, высушить, вымыть оборудование, приготовить все для увеличения. Проявитель в красной, закрепитель в синей, фиксаж в белой, и ни в коем случае не смешивай их, и смотри не используй один и тот же инвентарь с разными растворами, и не забывай об осторожности,