Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

Мне просто обидно! Просто зло берет на отца – ну как он мог? Позволил ей мамины платья носить… Все фотографии мамины с виду убрал. Хорошо хоть не выбросил. Я потом нашла, себе забрала. Ну как, как его уважать после этого, скажи? Еще и на меня жутко сердился.

– За что?

– Ну, якобы я неуважение к его Люсеньке проявляю. А с какого перепугу мне ее уважать, интересно? Да я вообще старалась ее не замечать, жила на игноре! Не помню даже, как жила, так тяжело было. А потом с Женькой познакомилась и как-то снова жить начала. Он меня спас. Они со стройотрядом в наш город приехали, так и познакомились. Он мне ужасно взрослым казался! Я-то еще только школу оканчивала. Потом даже решила в Челябинск ехать в институт поступать. Чтобы вместе с Женькой быть. И чтобы подальше от мачехи. А она так обрадовалась, когда я сказала, что в другой город учиться уеду! Конечно, чего ей не радоваться? С глаз долой – из сердца вон. Еще и фразой такой противненькой меня проводила – мол, смотри, нам с отцом в подоле не принеси. Да если бы и принесла – какое ей дело? Она что мне, мать? Потом еще и на нашу с Женькой свадьбу заявилась. Я думала, у нее наглости не хватит, да куда там! Сидела вся такая вальяжная. Так и хотелось подойти и сказать ей что-нибудь резкое! И сказала бы, да отца жалко стало.

– И хорошо, что не сказала. Зачем? Пусть отец будет счастлив, он ведь сам себе такую женщину выбрал. Значит, ему именно такая нужна. Ты ведь его любишь, правда?

– Ну да… Он же отец. Куда ж я денусь?

– Вот и радуйся за него! И своей жизнью живи! Складывай свою судьбу по кирпичикам, мужа люби, детей рожай. Не надо обидой жить, неправильно это. Вот вдохни сейчас глубоко и скажи на выдохе: я рада, что ты счастлив, папа.

Саша кивнула, задумалась, улыбнулась. Потом снова глянула на Дину, произнесла тихо:

– Какая же ты умная, как хорошо с тобой. От тебя доброе тепло идет, как от мамы. Спасибо тебе.

– Ну что ты! Перестань. А когда тебе рожать, кстати?

– В феврале. Плохой месяц.

– Почему?

– Так год-то високосный, вдруг я двадцать девятого февраля рожу? В самый плохой день? И вдруг с малышом что-то случится?

– Да предрассудки все это, выбрось из головы! Ты родишь здоровенького, крепкого малыша, не сомневайся! А еще, знаешь… Примета есть. Надо обязательно смотреть на красивых людей, чаще смотреть. Прямо зависать на них взглядом! И тогда твой ребенок будет таким же красивым!

– Да? Ладно… Тогда я все время на тебе буду зависать, можно?

– Ой, тоже, нашла красавицу! В мои-то годы!

– Нет, ты очень красивая! И мама у тебя красивая. Такая вся благородная, как дама из какого-нибудь старинного романа. Знаешь, я даже иногда твоей мамы побаиваюсь. Вдруг ляпну что-нибудь глупое?

– Да ляпай, не бойся, – улыбнулась Дина. – А мама у меня, да, такая… Ее бабушка в свое время Смольный институт благородных девиц окончила. И детей своих по своим правилам воспитывала, и внуков. Ты только посмотри, как моя мама спину держит, в ее-то возрасте! А говорит как! Я ни разу не слышала, чтобы она на кого-то голос повысила или обругала как-то. У нее свои понятия сохранились о чести и достоинстве, нам они порой смешными кажутся, а она до сих пор так живет.

– Значит, она из благородных? Голубая кровь?

– Да нет, какая там кровь… Давно уже эта кровь нашей жизнью разбавлена. Она обычная женщина, обычной трудной жизнью жила. Я ж не об этом… Я о том, как она себя внутри чувствует. О сути, которую никто не видит.

– Так голубая кровь – то ведь и есть суть. Значит, и в тебе тоже есть голубая кровь! Вон ты какая…

– Какая? – смеясь, спросила Дина.

– Ну такая… Тоже по своим правилам живешь. Будто на отдельном острове. Вот я приду на твой остров, ты со мной говоришь. И так говоришь, что мне от тебя уходить не хочется. Но в то же время я понимаю, что это только твой остров. Не мой. Туманно я объясняю, да?

– Ну почему? Правильно все объясняешь. Каждый человек – это и есть отдельный остров, отдельное государство, со своими внутренними законами, со своей моралью, со своими флагами и знаменами. Это государство внимательно наблюдает, какие корабли заходят в его гавань. И если это пиратские корабли, то он их в свою гавань и не пустит, а корабли под хорошими флагами – пожалуйста, путь открыт.

– А я какой корабль? Не пиратский, надеюсь?

– Нет. Не пиратский. Ты легкая лодочка под белыми парусами.

– Ну да, куда мне до корабля. Я ж из простой среды вышла. Мои папа и мама всю жизнь в деревне прожили, в город переехали, когда школу в деревне закрыли. Не хотелось им меня в интернат отдавать. Мне кажется, маму этот город и сгубил. Если бы в деревне осталась, не заболела бы.

– Не надо так думать. Не надо брать на себя вину, которой нет. Не пугай судьбу, не надо. Вон как она тебя любит! Ведь ты счастлива, правда?

– Да, очень. Я Женьку очень люблю. И он меня. А скажи, Женина бабушка ведь тоже из благородных была?

– Почему ты так решила?

– Да я ее письма в дальнем ящике стола нашла. Не удержалась, прочитала. Таким языком написано, сейчас так и не говорят. Красиво звучит, как песня! А еще мне Женя говорил, что его бабушка с твоей мамой очень дружила.

– Да, они дружили. Помогали друг другу, советовались. Не было у них тайн друг от друга. Почти родными были…

Дина запнулась и замолчала, будто испугалась чего-то. И подумала про себя – да, не было у них тайн. А лучше бы были. Лучше бы Женина бабушка не знала ничего про Женю и про нее, про Тасю… Но теперь-то уж что об этом вспоминать?

А Саша продолжила задавать свои любопытные вопросы, не замечая ее растерянности:

– А правда, что Женина бабушка с невесткой не ладила? То есть с Жениной мамой? Я так думаю, что не особо ладила. Хотя Женя не любит говорить на эту тему. Я его сколько раз спрашивала – или отмалчивается, или уводит разговор в сторону.

– Ну и не спрашивай лишний раз. Если не хочет рассказывать, значит, у него есть на это причины. Не надо быть излишне любопытной, не надо прошлое ворошить.