И больше никто никогда не умрет - Наталья Александровна Веселова

По дороге в Гефсиманию заходим в русский монастырь Св. Марии Магдалины – поклониться мощам Св. мучениц княгини Елисаветы и ее келейницы, преподобномученицы Варвары, живыми сброшенными большевиками в шахту под Алапаевском. Мощи сохранились нетленными, лежат во весь рост, все видно под тонким покрывалом: ножки, ручки, носик, который во время истязаний Елизавете Федоровне сломали прикладом, но ее верный духовник вправил на мертвом лице… Первое впечатление: «Господи, какие же они были маленькие обе! Понятно, что плоть усохла – но не так же! Как можно было – здоровым мужикам! – ненавидеть таких маленьких женщин – и такой лютой смерти придать, пули пожалев…

И вот, наконец, вымечтанное чудо – Гефсиманский – сад? – рай? За высокой оградой несколько оливковых деревьев, а по дороге мы уже узнали, что это – те самые деревья. Возраст их установлен – 2004 года, хотя оливы более семисот лет обычно не живут. А поскольку Гефсиманский сад был частной собственностью Иакима и Анны, давно разоренных и держать работников не имевших средств, то вывод напрашивается… простой: Кто за четыре-пять лет до Рождества Христова мог посадить эти деревья? Вполне вероятно, что именно Богородица, про Которую уж очень хорошо известно, что никаким физическим трудом Она не гнушалась… Во всяком случае, именно среди вот этих деревьев – тоненьких, юных – в кошмарную ночь предательства терзаемый невероятной, недоступной нам скорбью, прошел Спаситель к тому камню, где до кровавого пота молился, а, поднявшись, получил тот поцелуй: «Радуйся, Равви!» Уж хоть бы молчал, целуя…

Над камнем стоит теперь храм, где мы всей шеренгой непроизвольно падаем на колени: камень – достоверно тот самый. Фотоаппараты отказывают у всех (потом они будут периодически отказывать без видимых причин и у всех разом, то здесь, то там), но не до того: в слезах многие. Уж что-что, а горечь предательства в той или иной мере испытал на себе каждый, а на этом месте свершилось самое большое предательство на земле.

На обратном пути через сад вместе с Ольгой К. начинаем кружить вокруг ограды – хоть бы самый маленький листочек с того дерева! Тянусь изо всех сил, едва ли не вдавливаюсь в решетку – тщетно: толпы таких желающих веками истово прыгали здесь у ограды, поэтому в последних пределах досягаемости деревья выглядят вылизанными. Но Бог милостив – маячит садовник-араб – докричаться бы! Воплю изо всех сил по-английски:

«Один лист! Только один лист с того дерева!!!» – и мы с Ольгой получаем целую веточку. Не бесплатно, конечно, но арабы тоже жить хотят. Почти хищно делим добычу под завистливыми взглядами остальных. Потом подбираю еще два перышка горлицы (местная разновидность голубя), а Оля К. – счастливица! – такое большое красивое перо неизвестной птицы. Шепот смотрителей сада за нами: «Хорошо, когда паломники – русские. Весь мусор подберут – неделю мести не надо!». Оборачиваюсь и улыбаюсь, сообщая тем самым, что и поняла, и не в обиде.

Солнце давно намертво повисло в зените, силы кончились почти совсем, воду уже раз выпили, в монастыре набрали святую – но и ее пьем «просто так» – а ведь предстоит еще пройти Крестный Путь.

Что это теперь такое? Это узкие, устремленные вверх улочки в Старом городе, сплошь состоящие из магазинчиков, кафешек и лавчонок, кишашие арабами, озабоченными единственной целью – сбыть паломникам залежалый товар. На пути – остановки, отмеченные иногда часовенками. Здесь Он впервые упал под тяжестью креста. Здесь встретил Свою Пречистую Матерь. Здесь еще не христианка Вероника с уже христианским милосердием отерла Ему лицо, подарив нам, по преданию, Нерукотворный Спас.

Не знаю, как другие, но я уже не иду, а ползу, стиснув зубы. Ползу – сытая, напившаяся воды вволю, с фотоаппаратом на шее и в приподнятом настроении. А Его вели здесь избитого многохвостой плетью (а на конце каждого хвоста – свинцовый грузик; вот что означает одно короткое слово из Евангелия – «бив»: «…А Иисуса, бив, предал на распятие»[1]). Его кожа была в лохмотья изодрана, мясо отставало от костей, Он шел с переломанными ребрами и размозженным носом, без воды, двое суток пищи не вкушавший, в кости проигранный римской солдатней… Иисус нес крест – пока не отдали Симону – я легко же шагаю в обнимку со своими грехами, грешками и грешищами, такими родными и приятными – Он же был совершенно безгрешен…

Но вдруг обнаруживается, что со всех сторон на разные голоса доносится… мое имя! Надрывные выкрики «Наташа! Наташа!» и потом сопровождают меня всюду, где хоть что-то продают – а продают тут везде. Оказывается, «Наташа» – это любая русская туристка или паломница, подобно тому, как у нас немцев даже до сих пор кое-где называют «фрицами». Вот странно! Не Маша, не Лена… Сначала я вздрагивала, но быстро привыкла. Вообще, проблем общения в Израиле не существует: та его часть – весьма незначительная – которая по странному недоразумению не говорит по-русски, шпарит по-английски без затруднений. Случаются даже казусы. Заело у меня как-то фотокамеру; взмыленная, влетаю в фотосалон и долго по-английски объясняю своё горе. Английский я знаю, так что объясняю, надо полагать, толково. Девушка из салона внимательно выслушивает меня, выкатив на мою особу жаркие семитские плошки, а потом просит спокойно: «Да вы не надрывайтесь, вы по-русски говорите». Так и вспоминается: «Да ты не выпендривайся, ты рукой покажи!».

В храме Гроба Господня мы за Литургией на следующую ночь причащались, а потом уже неофициально, малыми «инициативными группами», проводили там и все прочие ночи, кроме той, когда на Преображенье поднимались пешком на гору Фавор. Он огромен, этот храм, и лучше всего там действительно ночью: идешь совершенно одна под гулкими недосягаемыми сводами среди колонн ротонды – и лишь иногда замаячит впереди или тихо возникнет из полумрака силуэт другого паломника – чаще всего русского, реже – грека. А вот ощущения лучше всего передать так: «И это происходит со мной – на самом деле?!» До сих пор иногда мнится: вдруг как-нибудь проснусь поутру, и окажется, что мне все это приснилось? И не сподобилась я на самом деле бродить в одиночестве ночи напролет по храму Гроба Господня? Потому что если уж по большому счету, то – такого счастья раз удостоившись, и мечтать о каком-то другом попросту кощунственно, кроме разве что – «Спаси ими же веси судьбами…» – но к земному пути это уже не относится.