И больше никто никогда не умрет - Наталья Александровна Веселова

епитрахилью, прижатой к затылку его тяжелой ладонью, шагаем с ним в ногу, выслушивая те самые слова – каждый раз неповторимые: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иеромонах, властью, мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих…» – но сегодня слова эти неповторимы в прямом смысле: тут уж действительно почти ручаться можно, что такое в моей жизни не повторится больше никогда.

Это только сначала идти довольно легко, и свободные от исповеди даже меж собой пошучивают. Но потом, когда уже неизвестно, сколько поворотов серпантина обогнули – а вершина как была недосягаема – так и осталась, и огоньки снизу ну, ничуть не удалились, – в сердце начинает заползать отчаянье. Вся одежда давно промокла от пота насквозь и прилипла к телу, легкая куртка, которую я упорно волоку с собой, кажется пудовой, а про ноги я вообще не говорю – их будто в колодки заковали. Липкий пот течет струями, хлюпает в туфлях, волосы как после бани, чувствительная восторженность в духе Франциска Ассизского давно сгинула, и настоящее пожелание только одно: быть бы живу. Но малодушные порывы сдаться и доехать в маршрутке, к счастью, неосуществимы: машины проносятся мимо битком набитые… Я в конце концов бросила отирать лицо и отжимать волосы. До полуночи, по крайней мере, хоть воду мы пили, но после, когда пить – перед причастием – стало нельзя… И в какую-то уже очень смутную минуту, увидев сквозь тьму замаячившие впереди ворота, что означало – мы куда-то пришли! – я сама себе не поверила…

Первое впечатление от монастыря на вершине Фавора: толпы самого разномастного люда – спящего, снующего, орущего (поющего, вопиющего и взывающего). Что здесь понадобилось арабам? Они притащили с собой пухлые ватные одеяла и, завернувшись в них, демонстративно спят под открытым небом прямо на земле и в самых неожиданных местах – а ты еще изволь заботиться, чтоб на кого из них ненароком не наступить.

Потеряв не только всю группу, но и соседку Ольгу, я в изнеможении валюсь сбоку на ступени храма Преображения – остывать и сохнуть. За многолюдством алтарь вынесен наружу, служба идет на площади перед храмом, но мне стоять там не только физически невозможно, но и духовно бесполезно: служат по-гречески, распев абсолютно незнакомый, и я даже не силюсь определить, что там: вечерня начинается или уж Литургия заканчивается. Минут через сорок плетусь внутрь храма, где неожиданно обретаю Ольгу, и мы вместе, приложившись без разбору ко всем подряд святыням (объяснить, где какая, на этот раз некому), пристраиваемся спать рядышком на скамью. Подобно лошади, я уже готова, кажется, заснуть стоя – а уж если б мне сейчас одеяло, как тем арабам! Но… Не спится, мерцает под веками тихий свет, а открываешь глаза: люди, люди… Замечаю очередь к странной иконе Богородицы. Она похожа на обычную, не цветную, ксерокопию с довольно схематичным изображением – но за оклад заложено множество фотографий – больших и малых, цветных и черно-белых… Уже привыкнув к иногда малопонятным обычаям Святой Земли, я сразу смекаю: чудотворная – и бегу в очередь. Пока стояла, объяснили, что икона, побывав в морских волнах и чудесным образом не рассыпавшись в прах, стала после этого являть чудеса исцелений. Мне удается оставить за окладом только фотографию сына, что всегда была с собой, – а знала б заранее – сколько фоточек родных и любимых я бы туда засунула!

И вот, когда чувства мои притупились вовсе, когда стало мниться, что время остановилось, и не будет конца ни непонятной службе, ни призрачному скитанию по окрестностям храма – вдруг издалека, от алтаря, доносится: «…Небесного Бога-Отца и глаголати…». Господи, да это ж о. Алипий сослужает в алтаре, конец Литургии, «Отче наш»! Так, глядишь, не только к причастию не успею, но и облако без меня сойдет и уйдет! И я трусцой припускаю (наверное, это громко сказано – скорей, ковыляю с некоторым ускорением) по направлению к площади и продираюсь поближе к навесу над алтарем. Духовенство причащается. А ведь раньше, в автобусе, о. Алипий рассказывал, что облако сходит обычно как раз в момент причащения священников! Где же оно?! Нету! Вот какой-то монах выглядывает из-под навеса и настороженно вглядывается в черное небо. Ясно, зачем: облако ждет. Вся толпа в напряженном внимании задирает головы – но по-прежнему ясно виден крест в вышине, воздух чист и прозрачен, четки очертания месяца… Нет облака! «Ну конечно! – с тоской думаю я. – Не сойдет на этот раз: я приехала. Уж такая-то грешница точно не сподобится…». (Спустя тринадцать лет, незадолго до Преображенья 2016 года, сидя за компьютером уже в Новом Иерусалиме под Москвой, удивляюсь себе тогдашней: ну и гордыня! Чтобы из-за одной паршивой грешницы лишить чуда несколько тысяч хороших людей… Это ж как нужно было свои грехи любить, чтоб такое написать… и подумать! – Н.В.) Своим чередом начинается причащение мирян, несколько иереев-греков выносят Чаши – и ожидание Чуда на некоторое время перебивается ажиотажем. У Чаш – столпотворение, давка и удивительно, что еще не драка. Когда я уже совсем близко, меня толкают сзади так, что я едва не лечу прямиком на священника – вот был бы кошмар! Нет такого родного, знакомого по русским церквям, неспешного благочиния, стирается острота величайшего момента: Я! – В Преображенье!! – На Фаворе!!! – Причащаюсь!!! Одна мысль: на ногах бы удержаться и отойти благополучно. Удалось Божьей милостью. О запивке и не мечтаю – если и подали, то где найдешь в толчее этой – и потому, отчаянно ища замену, бегу к той монашенке, что давно уж поодаль разливает крепкий кофе для желающих – по крошечным пластмассовым стаканчикам…

Так что ж облако?! – вспоминаю на полпути, и сердце защемляет чем-то вроде недоверия: неужели действительно не сойдет? Облако не сойдет – сегодня, Огонь – на Пасху… Чур, чур меня, чур! И тысячи людей все вглядываются и вглядываются до боли в озаренное светом тропически-крупных звезд близкое небо…

Оно пришло не оттуда, откуда все ждали – и, может быть, я сподобилась увидеть его одной из первых: во всяком случае, истерических воплей «Облако!!!», через секунду потрясших гору до основания, тогда еще не прозвучало. Не знаю, что заставило меня в какой–то момент обернуться, глянуть вверх через правое плечо – и… Оно стремительно надвигалось – нет, падало – сверху и наискосок – клубящееся, серебристо-коричневое и