Байки книготорговца - Елена Нещерет

подозвала коллегу Макса и дала ему инструкцию: воткнуть свечи в деньрожденный тортик и по ее сигналу вынести этот тортик в зал. Когда сигнал был дан, Макс начал пробираться сквозь набитый народом зал и – не успел к нужному моменту. Триумфа не случилось. Невероятно раздосадованная, обозревательница поймала меня как старшую на смене и начала выговаривать, что, мол, прислуга оказалась нерасторопна, и ничего, дескать, нам нельзя поручить. Я решила для разнообразия не оправдываться, а сказать прямо, что Макс хорош в продаже книжек, а не в перемене блюд по сигналу, и, если уж нужна выверенная подача еды, лучше всего нанять специально обученный кейтеринг со своим распорядителем, а у нас немного другой профиль.

Естественно, она поставила нашей управляющей Вике на вид, что персонал хамит. Вика попросила изложить суть вопроса и, получив очень красочный отчет о наших злодействах, все замяла и никого из нас не уволила. Мало того – наказание если и было, то такое, что я его не особо заметила.

Ирония в том, что известные в индустрии люди, которые иногда считают продавцов в книжных магазинах тупой, нерасторопной обслугой, совершенно не отдают себе отчета в том, что перед ними коллеги в самом буквальном смысле: тот же Макс тогда занимался маленькой издательской программой, и книги, выпущенные им самим, стояли на наших полках. Но то, что он пришел в магазин как рядовой сотрудник и носился от кассы до подсобки, сделало его в этой ситуации совершенно невидимым, как по волшебству.

Прошел год с небольшим. Я продолжала продавать книжки, но заодно после Школы критики в Ясной Поляне, которую проводит как раз команда большой литературной премии, стала потихоньку о них писать. И продолжила ездить на книжные фестивали, благо теперь это оказалось легче устроить. Там я опять была издательским сотрудником, имеющим право сказать: «Над этой книгой мы работали», а еще бегала уже сама как книжный журналист с репортажами о событиях. И надо же было такому случиться, что мы столкнулись – я, мой редактор и соученик по Школе критики и эта обозревательница. Он начал нас знакомить, и я мысленно распаковала попкорн, чтобы понаблюдать за ее реакцией. Какая там реакция – естественно, она и забыла, как выглядела та обслуга, которая ей не угодила. Все с чистого листа, зато я уже немного знаю, что за человек передо мной.

И опять стоит сказать, как мне повезло – потому что это буквально подарок, о котором мечтает любой природный проныра-меркурианец вроде меня: быть невидимкой. Когда переезжаешь в большой город из медвежьего угла, первым делом вздыхаешь спокойно: наконец-то ты никому больше не нужен! Никакого мытья костей из-за поздних возвращений или экстравагантных одежек. Никаких смолл-токов с соседями о том, когда же замуж и ребеночка. Наконец-то можно вздохнуть полной грудью и ощутить всей кожей, как же это прекрасно – ты всем кристаллически безразлична.

То, что книготорговец в мире литературы, издательского дела и прочего книгораспространения – существо невидимое, одних устраивает, других бесит, но остается фактом и не изменится еще долго.

И мои коллеги – умники, поэты, трогательные чудаки, нестяжатели, романтики, подменыши и просто восхитительно веселые придурки – все под пологом невидимости.

Одна бросила медицинский университет, чтобы заняться книгоизданием, нашла себе репетитора по литературе среди коллег по «Буквоеду», поступила и выучилась на издателя, с год проработала по специальности – и ушла делать контент для крупной компании на рынке стройматериалов. Наши с ней уроки (да, мне повезло быть ее репетитором!) были невероятным счастьем: я по-чеховски ничего не делала, но была приличным человеком, рассуждая о литературе, а мне еще и платили за это! Не знаю, каким чудом я сумела что-то полезное дать человеку в разы умнее и начитаннее меня. Просто радуюсь, что теперь она все еще приходит, чтобы обсудить прочитанное и просто поболтать о жизни. Я подсадила ее на Умберто Эко, она притащила мне Белли (и его гениального переводчика Солоновича). Я бегала перед ней по стенам и потолку, увлеченная своей средневековой японщиной, а она нашла в Питере настоящих кицуке, то есть специалистов по японской традиционной одежде, научилась у них носить настоящие кимоно и чудо как хороша в них, когда появляется на людях.

Другой заказывал для нашего огромного «Буквоеда» всяческую дорогущую классику, тома в коже и с тиснением, из тех, что должны идеально подходить к дивану. Страстный, увлеченный букинист, этот коллега откапывал в немыслимо темных углах города, области и страны дорогущие редкости и периодически носился с ними по магазину, предлагая всем полистать, – делился счастьем. Его месячная зарплата временами была процентов пять от общей прибыли, и возился он в нашей песочнице исключительно из уверенности, что у человека должна быть нормальная постоянная работа. Когда «Буквоед» переформировался, этого коллегу отослали управлять маленьким магазинчиком недалеко от Литейного, и он там совсем выбился из сил и показателей, потому что формировать ассортимент самому по новым правилам было нельзя, а просто выкладка стандартного рекомендованного ассортимента без консультантов в этом месте не давала эффекта. Так что теперь он просто успешный букинист-антиквар.

Еще одного коллегу я читала в старших классах, когда следила за всяческими поэтическими событиями и подборками в толстых журналах. Эх, хорошо быть студиозусом в эпоху проекта «Полка», «Рутении» и «Журнального зала» – все есть, все ищется, мир удивительно ласково откликается на твои поисковые запросы!

Этот товарищ тихонько сидел в нашем подвале на приемке товара и как будто немного меня сторонился, потому что я как ночной администратор периодически бухтела и грозилась всем, кто допускал ошибки, принимая и расставляя товар, поотрывать ручконожки. Однажды я нашла его имя и фамилию в антологии «Лучшие стихи современных поэтов» и примчалась в подвал со словами: «А-ха-ха, гляди, твой тезка!» А он немного позеленел, отполз в тень и попросил больше ни с кем не делиться информацией. Я и не делилась напрямую, просто выучила несколько его стихов и кидалась ими в людей, чтобы они сами гуглили, если понравилось.

У него в стихах не было никаких следов работы в книжном, лирический герой вечно шатался по умирающему северному городу, по питерским пустырям, по каким-то зарослям памяти и казался стопроцентным отшельником. Вся эта богатая фактура, которую сам поэт видел каждый день – а смотреть он умел хорошо, – уходила в зубоскальство с коллегами, в ситуативные каламбуры, в пародии – но никогда не была записана. Ни стихами, никак. Мне очень часто хочется быть таким многокамерным существом, системой несообщающихся сосудов, но шиш