Байки книготорговца - Елена Нещерет

пока она вынырнет из этого ада в стиле фильма «Лабиринт» с Дэвидом Боуи, смотрела на эту ее стоическую обувь: все, что выше, было какой-то адской каруселью из перекладываемых липких обломков неведомой хрени, потому что руки И. и даже все ее туловище шевелились с такой скоростью, что переставало быть понятно, где в этом цветном болоте человек, где вусмерть заваленный стеллаж и где сами «просрочка и брачина». Я глядела на кеды и вдруг не совсем к месту выдала:

– Все началось с красных кроссовок.

Жуткая цветная карусель остановилась и опала. И. подпрыгнула, как мячик, и повисла у меня на шее. Через секунду отпустила и сказала:

– Позапрошлые действительно были кроссовками. Спасибо, что можешь вспомнить точную цитату! И что знаешь «Дом», спасибо.

Я в этот момент немного испугалась, потому что прямо восторженные фанаты «Дома, в котором…» Петросян очень, очень редко оказываются адекватными. Но время показало, что любовь И. к этой книге удивительно взрослая и взвешенная, а еще у нее где-то рядом с «Домом» в голове лежал файл с Замировской, Сашей Соколовым, Горалик[2] и Элтанг, и мне надо было только подобраться чуточку поближе, поговорить чуточку дольше, чем по пять минут случайно в темных подсобочных углах, между задачами. Тогда бы мне раньше открылся целый волшебный лес, который я следующие шесть лет жизни собирала сама буквально по веточке. Но, увы, наша работа не оставляла достаточно времени даже на стирку и сон. Зато И. открыла Дмитрия Горчева и лично мне, и, наверное, целому поколению юных книготоргоблинов, просто повесив рассказ «План спасения» на дверь в нашей комнате отдыха. Текст, который начинается со слов «Людей необходимо уничтожать», будил в нас, каждый день видевших и пропускавших через себя поток туристов около вокзала, самые живые, самые глубинные чувства. Это была наша песня свободы, наши кинстоны для ярости. Это сэкономило нам, я уверена, не одну горсть антидепрессантов.

Или вот еще была коллега Ксюша, та самая, которая пугала молодежь криками про Эберхарда Фабера из подвала. С ней рядом постоянно случалось что-то невероятно веселое.

Например, однажды довольно поздним зимним вечером в дальнем зале, детском, стоит Ксюша и перебирает какую-то мелочовку. Она называла эти бесконечные упорядочивания ластиков, точилок, наклеек и прочей мелкой разнокалиберной дребедени аутированием: «Пойду аутировать на карандаши, скотч, лизуны, etc.».

И вот стоит она, не спеша аутирует, и тут из медитативной задумчивости ее вырывает вопрос, заданный максимально пьяным голосом:

– Скжите, а где тут у вс… трмвайная остановка?

– Здесь, – говорит Ксюша спокойным, ровным тоном без тени иронии, – у меня наклейки. Напротив – книжки с окошками. Трамвайной остановки здесь нет.

– И все-таки она должна быть! Здесь должна! – восклицает пьяный мужик и следующие минут пять настойчиво продолжает выяснять, где трамвайная остановка. Вот прямо просто, никак не пытаясь переформулировать, задает вопрос. А Ксюша четко в такт отвечает каждый раз тоже одинаково:

– Не здесь. Не здесь. Не здесь.

Насколько я знаю Ксюшу, она поймала ритм и внутренне танцевала под этот повторяющийся вопрос, как под добрый качающий бит.

Но все хорошее кончается, вот и повторение начало раздражать. Тогда она взяла чувака под локоток, провела через все пять залов к выходу и, заботливо указав на Московский вокзал, сообщила:

– Вот самая большая трамвайная остановка. Тут останавливаются самые большие трамваи, которые называются поезда. Только вы не идите прямо по площади, там машины. Обойдите по светофорам.

Мужик ушел во тьму к вокзалу. Ксюша вернулась к наклейкам и коллегам. Коллеги хихикнули, и все бы это как-то забылось, если бы кто-то из нас через два дня не наткнулся в одной из групп по истории города на информацию, что до постройки гостиницы «Октябрьская» как раз на этом месте была трамвайная развязка с парой остановок по разным направлениям.

Дядька, получается, в пространстве правильно попал, а вот во времени промахнулся.

До сих пор иногда пытаюсь представить, что он увидел на месте Московского вокзала в таком случае. Метро до Москвы? Постапокалиптический пустырь? Кто знает.

Ксюша удивительным образом сочетала в себе обэриутский навык во всем находить игру и парадокс с острым чутьем на именно такое миленькое, которое будет действительно привлекать внимание и продаваться. Она предлагала заказать какую-нибудь совершенно безумную, нефункциональную дичь откуда-то из глубин китайского маркетингового ада – и дичь внезапно становилась модной. Она носила кроссовки с радужным отливом, детские бусики (включая сладкие, которые можно объесть) и пины с лягушками – но при этом могла легко загнать мощную телегу о метамодерне или о художественном методе Виктора Пелевина. Однажды она вышла на мороз в своих детсадовских обувках, достала из сумки-бананки с фламинго сигарету, посмотрела в питерскую метель, затянулась и выдала:

– Что, если «Черный квадрат» – это вовсе и не черный квадрат, а чернота в форме квадрата?

Шла предновогодняя неделя, некурящая я выходила за компанию с курящими просто проветрить голову и остудить глаза, которым мерещились узоры на подарочной упаковке. Нам всем было так ментально худо, что от этого внезапного искусствоведческого вброса мы всей честной компанией синхронно эсхатологически охуели. Вчетвером молча пялились в темноту, плюющуюся снегом, и молчали.

Когда в Петербург наведался всемирно известный коуч Ник Вуйчич, мы с Ксюшей собирали по магазину пеналы и кардхолдеры, чтобы на выездной торговле загнать их слушателям вместе с книгами звездного спикера. Кто-то из коллег спросил, точно ли вся эта сувенирная дребедень там будет пользоваться спросом, Ксюша горячо его заверила, что польза чехлов на карточки равна пользе от самой грядущей лекции Вуйчича: она бесконечна. Поэтому особым успехом будут пользоваться космические принты.

По неведомой причине на встрече действительно раскупили всю дребедень с космическими принтами. Возможно, сработал тон, которым Ксюша отпускала этот каламбур. Меня там не было, не могу судить.

Или вот еще через два квартала от нашего «Голоса» в маленьком «Буквоеде» сидит Юра. В незапамятные времена он проводил для буквоедовских сотрудников бесценный семинар под названием «Жанры фантастики». Я в ранней юности фантастику читала, но как бы с оглядкой, с оговоркой на то, что это такой низкий жанр, такой вид вредной еды, guilty pleasure, и всерьез при людях доказывать, что в фантастике есть глубина, могут только инфантилы. Да, была тупой и высокомерной, увы. Так что до сих пор испытываю благодарность за целый огромный мир, потому что именно после спокойных и умных Юриных семинаров подсела на Уильяма Гибсона, Нила Стивенсона и прочих, а заодно разрешила себе любить