Золотинка. Рассказы и поэмы о женщинах, медведях и магических существах - Евгения Викторовна Некрасова

спрашивает, поможет ли он вернуть её Дочку. Журналистка отвечает, что он сделает для этого всё возможное. Видит, что Золотинка доедает, спрашивает её, готова ли она снова порассказывать, поотвечать на вопросы. Золотинка не против, но она вроде бы всё рассказала.

Журналистка нажимает на кнопку. И спрашивает про то, что именно Золотинка делала на этой войне, что делали её сослуживцы, где она была, какое её отношение ко всему этому. Золотинка поднимает плечи, как её Отец, и отвечает, что не знает, а остальное не хочет и не может обсуждать. И вообще, это не имеет отношения к её проблеме. Журналистка не понимает, ведь от этого проблема и взялась. Золотинка говорит, что нет, ответы на эти вопросы не помогут. Журналистка выключает диктофон. Спорит, что как раз помогут, потому что читатели увидят, что Золотинка – нормальный, эмпатичный человек в сложных обстоятельствах, который понимает, что эта война разрушила и её семью. Золотинка повышает голос. Музыку, снова шансонную и не караоке, делают громче. Нет, не имеет война к этому отношения, просто у Матери съехала кукуха от бедности. А война тут так, сложное, как сказала Журналистка, обстоятельство.

Журналистка молчит какое-то время. Им снова приносят кофе. Журналистка делается как-то старше и тонколицей. Кликает снова диктофоном. Спрашивает, считает ли Золотинка эту войну правильной и легитимной. Золотинка отвечает, что наверху там всем виднее. Журналистка спрашивает, зачем Золотинка поехала воевать в соседнее государство. Золотинка отвечает, что для того, чтобы расплатиться с ипотекой и погасить кредит, чтобы в человеческих условиях растить свою Дочку. Журналистка спрашивает, чем тогда Золотинка отличается от своей Матери? Золотинка посылает Журналистку на хуй, поднимается из-за стола, берёт спортивную сумку и снова уходит.

Здесь по-настоящему холодно. Снег вяло посыпает землю и Золотинкин капюшон. Она снова приходит в свой двор. Не туда, где она выросла, а туда, где она выбрала жить в ближайшие несколько лет. Она хочет увидеть Дочку и поговорить с Матерью. Золотинке нечего скрывать и незачем прятаться, она не преступница. Полиции она сама всё объяснит и докажет. Ей не нужен адвокат, Оксана, тренер. У подъезда её окликает Отец. Он вылезает из новой их машины. Золотинка спрашивает, чего автомат не купили. Отец просит Золотинку не ходить домой, не расстраивать Мать, она и так на корвалоле, и с Дочкой истерика. Лучше Золотинке сделать так, как Мать сказала. Только они ей уже не смогут денег дать, решили оставить на адвоката. Золотинка спрашивает Отца, что он сам-то думает. Отец Золотинки поднимает плечи. Золотинка плачет. На них глазеют жители двора. Отец стесняется Золотинки, ему надо её быстро успокоить. Даёт ей несколько сотен из кармана, у него на руках много никогда не бывает налички. Золотинка всхлипывает, обнимает Отца. Он в ответ складывает согнутые руки вокруг неё. Она вроде затихает. Он ей скомканно желает удачи. И убегает в подъезд.

Золотинка открывает автомобиль имени её смерти ключами, которые вытащила из отцовского кармана. Садится, пристёгивается, заводится. Руль ей очень нравится. Машина сразу поддаётся, отвечает ей, двигается как надо. Золотинка не водила много месяцев, забыла уже, какая это радость. Нога ноет, но на педаль жать можно. Золотинка видит в зеркале детское кресло. Злится, расстраивается, выдыхает. Начинает плакать по-настоящему. Вот ТЦ и магазин спортивных товаров, вот школа, вот парк, вот там прежний двор, вот стадион, вот дворец спорта, вот мост, вот речка, вот ДК, вот кладбище, вот там частный сектор и Оксана. Вот, вот, вот всё это! Золотинка выезжает из города. Тихо, плавно плывёт по полупустой дороге с синим лесом по бокам. Ветви уже накрыты снегом. Сегодня выходной. Через 3 километра ей машет светящимся в темноте жезлом сотрудник ГИБДД. Золотинка думает, затормозить или не надо?

Складки

Олеся была красиво устроенными каскадами плоти. Они плавно стекали, образуя её тело. К этой форме Олеся привыкла с детства, иногда крупные капли каскадов в обёртке бледной кожи уменьшались, иногда становились больше. Родители уговаривали Олесю худеть, каскады угрожали – от не возьмут замуж до проблем со здоровьем. Торты, хлеб Олеся не видела в доме. Мама шила дочери балахоны и другие широкие одежды, скрывающие рельеф. Ещё мама уговаривала Олесю коротко стричься, прочла в каком-то журнале, что полненьким девушкам идут короткие стрижки. Папа заставлял Олесю кататься на лыжах и бегать. Олеся не худела, но каскады становились плотными, упругими. На танцы Олесю не взяли, хотя танцы для девочки, как считала мама, было бы хорошо. Преподавательница сказала, что ваша девочка мне проломит новый пол в зале. Олеся не слышала этого, но мама потом плакала долго. В школе Олесю не буллили за фигуру, она слишком неплохо училась и умела общаться с мальчиками и девочками. Мама и папа были оба немного склонны к тому, что называлось толстотой, но прочно следили за собой и друг другом. А за Олесей словно не уследили ещё в процессе её формирования в бластулу-гаструлу.

Олеся, как и многие, выросла, поступила-уехала. Становясь совсем отдельным человеком, она постепенно выясняла, что она вполне хороша. Плюс совсем изменились нормы девушек с каскадами. Олеся отрастила волосы, стала носить обычную девчачью одежду. Привычка к спорту осталась, Олеся ходила на танцы, во взрослую студию её взяли; зимой на лыжах. Мама, завидев фото дочери в одежде в облипку, писала сообщения, что недостатки надо скрывать.

Олеся нащупывала, пропальцовывала жизнь. Встречалась с разными людьми. С некоторыми жила. Просто так или романтично. Выучила сальсу, танго и вог. Носила открывающие грудь верха и лосинами брюки. Носила своё каскадное тело, каскадные рыжеватые волосы. Стажировалась в большой и жадной компании, работала, танцевала. Стало ясно, что маркетинг это не то, чем она хочет заниматься. Была идея открыть танцевальную школу. Родителям всё это не нравилось, но они жили далеко, не могли дотянуться.

Олеся не решалась, копила деньги на первоначальный ипотечный взнос. Скучала на встречах. Возвращалась с одной из них, которая проходила в офисе далеко-далеко от метро, на такси. Ни дождя, ни льда, но темновато, водитель пережал, тот, что впереди недожал, чтобы вовремя сдвинуть свою толстую машину. Олесино такси врезалось в джипин зад. В отличие от автомобилей, люди не пострадали серьёзно. У водителя Олесиного такси сломан нос, джиповый водитель просто испугался. Сидящую на заднем сиденье непристёгнутую Олесю мотнуло вперёд и отбросило назад. Неделю она лежала дома с сотрясением, потом ещё полторы носила ошейник. Шея болела так, что по ночам Олеся не могла заснуть, понять, как правильно разместить этот теперь чрезвычайно важный орган, заявивший о себе между головой и туловищем. Олеся пила обезболивающие, снотворное, антидепрессанты. Танцевать не получалось. Олеся плакала. Но нашёлся человек, женщина, лет пятидесяти пяти, небольшого роста, курящая, в зелёной форме, которая сумела помочь. Олеся поверить не могла, что это небольшое существо, очевидно волшебное, с такой неведомой силой может переворачивать и ломать Олесино тело, чтобы починить его. После десятка сеансов Олеся вернулась к танцам и работе и определилась, что делать дальше. Она взяла всё скопленное на квартиру и пошла учиться в русско-британскую школу остеопатии. Для этого бросила работу, переехала в другую столицу и принялась тратить всё на учёбу и жизнь. Родители очень переживали, что дочь решила стать массажисткой и разбазарить такие деньги.

Учиться было интересно. Олеся не ленилась. Не забивала. С самого начала и до самого конца узнавали очень много медицинской теории на русском и английском. Настоящих британцев показали раза три за несколько лет. Но и местные были ок. Однажды Олеся даже съездила на стажировку в