Ускользающая красавица - Андреа Портес

Перегрин ни секунды не колеблется.

– Продана! Продана красивому мужчине за, как вы слышали, десять тысяч монет и одно загородное поместье на озере Тебес!

Амфитеатр разражается аплодисментами. Кто-то смеется, кто-то свистит, некоторые встают и кричат:

– Ура-а-а-а!

– Это новый рекорд. Достойный, чтобы о нем написали в книгах! – Граф Перегрин наслаждается триумфом.

Но гладколицый, стремительно подойдя к нему, пресекает его ликование.

– Давай, давай, болван. Подпишем бумаги и покончим с этим делом.

Он хватает меня за руку и тащит за собой.

– Нет! Это невозможно… Я не согласна! – отчаянно протестую я.

Перегрин следует за ним, не желая рисковать проданным сокровищем.

– Поосторожнее, дружище. Ты же не хочешь причинить ущерб своей покупке, – увещевает он гладколицего.

– А тебе какое дело, дебил? Она теперь моя. Я могу наносить ей какой угодно ущерб, – презрительно фыркает тот.

Я смотрю на Перегрина, который не в силах встретиться со мной взглядом.

– Какой же ты трус, – презрительно говорю я. – Как ты мог?

Он не отвечает, предпочитая сосредоточиться на богатом громиле и предстоящей сделке.

– Только монетами. Только наличные и ключ. Ни на что другое я не согласен.

– Да, да, – отмахивается от него покупатель. – Золото, серебро и ключ от прекрасного дома у озера!

Человек в лохмотьях, его слуга, кладет несколько мешков из грубой ткани на стол рядом с Перегрином.

– Вы не можете уйти, пока я не пересчитаю монеты. Это мое законное право, – настаивает Перегрин.

– Да, замечательно. – Мой владелец с напряженным выражением лица роется в карманах, то в одном, то в другом, пытаясь что-то отыскать. Наконец он достает металлический ключ и оставляет его на столе. – Держи, быдло. И вот карта, чтобы ты мог отыскать его. Это нетрудно. На озере всего три поместья. Мое, конечно, самое большое.

– Оно теперь мое, – возражает Перегрин, хватая ключ.

Деньги сосчитаны, и покупатель внимательнейшим образом изучает меня. От него ощутимо пахнет элем, он, кажется, хочет рассмотреть каждый волос у меня на голове, каждый изгиб фигуры.

Я гляжу на Перегрина, который по-прежнему старается избегать моего взгляда.

Не знаю, кого ненавижу больше… Его за его предательство? Или себя за идиотизм?

– Ты не можешь так поступить! – выплевываю я.

Покупатель грубо смеется:

– Тем не менее дело сделано. А теперь помолчи, красотка. Не то я сам заткну тебе рот.

Наконец, когда Перегрин пересчитал монеты, как золотые, так и серебряные, мой владелец собирает вещи и лающим голосом отдает приказы слугам.

Перегрин улучает момент и шепчет мне на ухо:

– Через три моста будет паб. Он там остановится. Потому что он мерзопакостное, отвратительное создание. Его будут кормить так, что он не сможет съесть все, что ему подадут. Он гордится подобным отношением к себе, считает, что там его любят. Это твой шанс спастись. Если не убежишь от него тогда… не убежишь никогда.

Мои глаза болят от выступивших слез:

– Я доверяла тебе.

– Прости, принцесса, – он целует меня в макушку. – Как бы ни обернулось дело, держись подальше от Урейтена. И не возвращайся сюда.

Я смотрю сквозь него.

Он пытается объяснить:

– Я не смогу продать тебя еще раз. Кроме того… я не в силах расстаться с тобой дважды.

С этим признанием что-то в нем меняется, он смотрит на меня с робостью.

– Да что это значит?! Отдай мне мою девушку! – Толстая рука хватает меня за предплечье и тащит прочь.

Я смотрю на Перегрина, который продолжает глядеть мне вслед. И на секунду кажется, что он передумает.

Но этот момент быстро проходит.

Перегрин ничего не предпринимает.

Меня предали.

Часть II

1

Дневник короля

Я на грани безумия. Если бы не моя прекрасная жена, королева, я бы бросился головой вниз с южной башни.

На сегодняшний день нас посетили пятнадцать целителей, пятеро прорицателей и забавный маленький человек с удаленных территорий, от которого пахло так, будто в последний раз он принимал ванну десять зим тому назад.

Всякий раз советники заверяли, что каждый из этих людей гений и непременно разбудит мою дочь.

Целители предлагали натереть принцессу мазями, напоить отварами, сделать ей кровопускание, поставить пиявок, прочитать над ней заклинания.

Потерпев неудачу, каждый приносил глубочайшие извинения и заявлял, что ничто и никто не способен ее вылечить.

Один прорицатель зашел так далеко, что намекнул, не стоит ли избавить принцессу от страданий. После чего быстро скатился по лестнице северной башни.

Королева, разумеется, без ума от горя. Мне невыразимо больно видеть, как она все глубже погружается в отчаяние. Королю не подобает чувствовать себя беспомощным или, по крайней мере, показывать это. Король должен быть сильным – ради королевы и королевства.

А вчера случилось нечто абсурдное.

Нас с королевой ошеломили слова одной омерзительной колдуньи, морщинистой и безобразной, которая настояла на том, что должна донести до нас свое бредовое предложение.

Я собирался приказать, чтобы ее выгнали из замка, но, к моему удивлению, королева решила дать ей аудиенцию.

И тогда из отвратительных уст злосчастной старухи мы услышали: чтобы принцесса проснулась, надо поцеловать ее. Поцеловать! Будто это когда-то кому-то помогало.

Старуха тем не менее продолжала вещать о жутком проклятии, которое можно развеять… лишь поцелуем предназначенного судьбой принца, который прославится с тех пор под именем Принца Очаровательного.

Честно говоря, я чуть не рассмеялся, услышав этот бред.

Но, к моему великому ужасу, моя жена, похоже, считает, что такой план действий – эта безнадежная попытка, диктуемая суеверием и безрассудством – вполне приемлем. Все же я должен стараться вести себя как человек понимающий. Не хочу, чтобы дорогая королева проплакала всю оставшуюся жизнь.

Я предвижу, что этот план с треском провалится. И не могу дождаться, когда старая карга исчезнет из нашего замка.

2

Карета моего нового вульгарного знакомого гораздо богаче, чем у проклятого графа Перегрина. Внутри и снаружи она позолочена и украшена пасторальными сценами в золотых рамках. Даже на потолке изображены облака и ангелы. Это великолепно, хотя и немного чересчур. Подушки сшиты из бархата цвета бургундского вина, и если бы напротив меня не восседал храпящий шарообразный тип, я сочла бы такую обстановку в высшей степени элегантной.

Пока он храпит, я разглядываю его. Когда дверца кареты закрылась за ним, он первым делом в раздражении стер с лица белую краску. Будто она была оскорблением для него.

Теперь его губы в пятнах