Ускользающая красавица - Андреа Портес

Я тру глаза, ощущение такое, будто мне ударили по голове дубинкой.

– А, у вас болит голова. Что и следовало ожидать. Тут поможет еще один семейный секрет. Но, будьте добры, вставайте скорее, потому что мы уже опаздываем. Вот печенье – погрызите перед ужином, оно сладкое. Это будет ваш первый ужин. Моя мама называла его ужином леди, он нужен, чтобы не наброситься на еду в присутствии претендентов на вашу руку.

– Да, мне знакома такая уловка. Мама называла это ужином за туалетным столиком.

– Превосходно! – Она выбегает из комнаты и возвращается через несколько секунд с неаппетитно выглядящим варевом.

– Неужели ты хочешь напоить меня этим? – Я с отвращением смотрю на предлагаемую мне мерзость.

– Вы хотите избавиться от головной боли или нет? – спрашивает она и протягивает мне напиток.

Я с сомнением смотрю на него.

– Давайте, давайте. Не медлите, – настаивает она. – У нас нет времени в запасе.

– Прекрасно. – Я выпиваю залпом питье, задыхаясь от омерзения.

Да, оно помогает. Мне становится легче как по волшебству.

– Теперь займемся платьем. О лице не беспокойтесь, я все устрою. Я рисовала лица здесь, в Алебастине, с тех пор, как мне исполнилось десять зим, – хвастается она.

– Почему лица раскрашивают в белый? – спрашиваю я, пользуясь возможностью удовлетворить любопытство.

– Такова традиция, это как-то связано с морем и чистотой. – Она задумывается. – Без такой косметики показываться на людях нельзя. Так уж положено.

– Но в других королевствах этого нет?

– О нет. Бог свидетель. Таков обычай лишь здесь.

– А сколько всего королевств?

– Разумеется, пять. Шесть, если считать Серые скалы, но их никто всерьез не воспринимает. Это варварское место. Они там все дикари. – Она помогает мне одеться. – Поднимите руки, вот так.

Я надеваю платье, и горничная внимательно изучает его, выискивая пятна и замазывая их мелом.

– А как одеваются эти дикари? – продолжаю я расспросы.

– Они, как я слышала, почти не одеваются. Впрочем, сама я никогда их не видела. А те, кому удается их встретить, не возвращаются и потому ничего не рассказывают. – Она замазывает пятно на подоле.

– А я была у них, – выпаливаю, не успев подумать.

Она роняет мел.

– Что?! Нет. Этого не может быть.

– Да, правда. Я была в Серых скалах и даже ехала верхом на лошади с одним из дикарей, – рассказываю я, гордая собой.

– Нет. – На ее лице написано недоверие, словно я заарканила луну и проскакала на ней до солнца – И вы остались в живых?

– Как видишь.

– Они вас не съели?

– Если и съели, я этого не заметила, – шучу я. – Они хотели, чтобы я осталась с ними.

– Хотели, чтобы вы остались? – Ей приходится присесть на скамеечку. – Батюшки-светы.

– Да, и сражалась с кем-то. Они все время твердили об этом, – признаюсь я. – Что показалось мне странным.

– Знайте, никто из них не живет дольше двадцати зим. И все они сходят с ума, – доводит до моего сведения горничная.

– Сходят с ума? – переспрашиваю встревоженно.

– Да. Все до единого. Не представляю, почему они хотели, чтобы вы сражались. С кем? Кто бы это ни был, они проиграют. Уже проигрывали, – говорит она.

– Хм-м-м, – обдумываю ее слова. – Насилие, свойственное жителям Скал, потрясло меня. Но те люди не показались мне сумасшедшими. Мне было страшно среди них, но им присуща особая красота.

– Как бы то ни было, радуйтесь, что выбрались оттуда живой и невредимой. – Она снова качает головой. – А теперь, дорогая храбрая принцесса, пришло время накрасить вам лицо; впереди длинная ночь.

Я послушно сижу в потертом кресле с подголовником и размышляю над тем, что узнала.

Она усмехается:

– По правде говоря, вы должны быть мертвы.

30

Дорога, по которой мы едем на ужин, ухабистая и пролегает по узким, извилистым улочкам. Я умудрилась наесться до отвала во время ужина за туалетным столиком и теперь боюсь, что меня стошнит на приведенное в порядок платье…

– Ты выглядишь очаровательно, самозваная принцесса, – кивает мне Перегрин.

Он сидит напротив меня на скамье с подушками, на нем белый сюртук, белые панталоны, белый парик. Перед отъездом он, должно быть, как следует хлебнул сапфира. Черты его лица совершенны, нижняя челюсть четко очерчена. Хотя он весь в меловой краске, трудно отрицать, что его облику присущ некий магнетизм.

– Боюсь, я так и не поблагодарила вас за то, что вы вызволили меня из той прискорбной ситуации, в которой я оказалась вчера вечером, – говорю я и добавляю: – Спасибо вам большое.

Он касается шляпы:

– Я ужасно волновался. И потому слегка переборщил с нравоучениями. В свою очередь прошу принять мои извинения.

– А кто были те люди? – интересуюсь я.

– О, отребье. Хамье. Подонки. Негодяи. Шельмецы. В Алебастине их великое множество. Даже если они и приезжают сюда относительно приличными людьми, город берет свое и превращает их в пройдох. Такое вот упадническое место. Некоторые даже называют его гнездом разврата. Все человеческие изъяны и пороки расцветают в Алебастине пышным цветом.

– Но не могут же все здесь быть отребьем, – бормочу я. – По крайней мере, на званых вечерах должны присутствовать и порядочные люди.

– У нашей дорогой Алебастины есть одна занятная черта, которая привлекает людей из других королевств. Тут можно найти принца среди воров, графа среди грешников… и даже весьма странную принцессу. – Он выделяет последнее слово, давая понять, что имеет в виду меня.

Карета останавливается.

– Вот мы и приехали. Замечательно. – Он выходит и помогает выбраться мне.

– Значит так, принцесса, это Эпикуриана, место с давними традициями, ему более ста зим, – объясняет он. – Очень трудно, а часто и невозможно, вступить в этот очень престижный клуб. Поэтому его местоположение держится в тайне. Да, это секретное место, как и все хорошие вещи и места. К нему не подпускают простолюдинов.

– О, понимаю.

– Да, и по традиции новые почетные гости должны являться сюда с завязанными глазами.

– Что?

– С завязанными глазами, дорогая. Таковы правила. – Не успеваю запротестовать, как он достает из кармана повязку цвета слоновой кости и завязывает мне глаза.

– Странно как-то, – говорю я.

Он похлопывает меня по плечу:

– Не волнуйся, у нашей обожаемой Алебастины немало необычных традиций. Но тебе не о чем беспокоиться.

31

И снова уши становятся моим главным органом чувств, я слышу голоса, разговоры, смех… кажется, это хорошее заведение.

Меня волнует предстоящее знакомство с Эпикурианой, о которой рассказал Перегрин.

Я замечаю, что среди прочих звуков не слышно звяканья ножей и вилок, но тут смех и разговоры стихают, и наступившая тишина такая глубокая, что я различаю