Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

и Лизой. Говорит, обеих любит, ни от одной отказаться не может. И они в этой ситуации обе страдают. Лиза в прошлом году сюда на практику приезжала, Алик на неё глаз и положил. Он парень видный, весёлый, заводной, анекдотами сыплет, на гитаре играет опять же, как ты. Нет, не как ты, хуже, но играет, песни поёт. На всех наших вечеринках в центре внимания. Вот Лиза тоже на него и запала. И возник этот самый любовный треугольник, который похуже Бермудского. Тот хоть стороной миновать можно, а тут — никак. Целый день вместе. То материал в набор несёт, то несколько строк сокращать, то будто бы что-то уточнить. В газетный день, а их три в неделю, вечерами остаются. Там, правда, ещё Надежда-верстальщица и Виктор-печатник. Но часам к семи обычно номер уже подписан, Надежда и Василий Дмитриевич домой уходят, Виктор тираж печатает, а они милуются. Надя как-то после концерта сюда завернула, чтобы с Аликом вместе домой идти, кабинет заперт, она к Виктору, тот говорит, не знаю, некогда за кем-то смотреть. Чтобы браку не наделать, моргнуть некогда. Надя видит, возле линотипа сапоги женские стоят, пальтишко Лизкино висит, а самой нету. Ну, ясно дело, наверху, закрылись. Достучалась, долго о чём-то разговаривали. Но Виктор говорил, никакого скандала не было, всё тихо-мирно. Только Алик на какое-то время присмирел, материалы через Надежду в набор отдавал, а тут праздник в редакции отмечали, и снова всё началось. Похоже, у Лизы тоже к нему любовь. Молодая ещё, может, первая любовь в жизни. Она ведь после окончания могла в любое другое место поехать на работу, говорят, её даже в областную типографию приглашали, но она сюда попросилась. Мол, сестра тут живёт, с жильём проблем не будет. А сестра у неё бой-баба! Разведёнка, после своего раздолбая всех мужиков ненавидит. Она однажды по осени в парке Алика так отметелила, что тот неделю охал да больные бока наглаживал. Ты это, с ней, с Лизой-то, поосторожнее, не приставай, хотя девчонка очень красивая. Сам бы с удовольствием роман закрутил, да вот… Ну, и не совсем в моём вкусе: мне больше блондинки нравятся. Ох, сейчас у меня блондинка шикарная! Даже подумываю, не жениться ли.

— Ты же только что говорил, что принципиально против женитьбы.

— Так ведь всё равно рано или поздно принципам своим изменять придётся. Ладно, заболтался я тут с тобой, в горле пересохло, да и полоса ещё не свёрстана. Пошли в лабораторию, махнём по полстакашка партейного, как говорит наш незабвенный идеолог Валентин Фёдорович.

— Спасибо, Серёжа! Ты же знаешь…

— Знаю, но предложить обязан. А то ещё обидишься.

— Не обижусь.

— Ну, не хочешь, как хочешь. Пойду намахну, а то скоро Кузя вернётся, принюхиваться будет.

— Думаешь, к тому времени выветрится?

— Нет, конечно. Я к тому времени накурю, чтобы вином не пахло.

И снова оба рассмеялись.

Когда Сергей через пять минут вернулся из фотолаборатории, распространяя аромат дешёвого портвейна, Вадим сказал:

— Серёж, я тут вот что подумал. Может, Николай Семёнович просто очень тонкая натура, как большинство поэтов? Сколько в истории литературы было таких в бытовом плане неустроенных, не умеющих ладить в социуме? Ведь Николай Семёнович тоже поэт.

— Я тебя умоляю! — почему-то вспылил Сергей. — Тоже мне поэт! Ты хоть две его строчки читал?

— Не читал, но он же сам постоянно это подчёркивает и жалуется, что никак книжку протолкнуть не может — всё вологодские захватили, — сознался Вадим.

— Ну, так я тебе сейчас почитаю. Вот он в папку на литстраницу свои вирши положил. Слушай. Называется «Пастух».

По утру выгоняет он стадо

За село на поля и луга.

Понимая, что людям ведь надо

Для здоровья — стакан молока.

Читать дальше или хватит? Вот ещё одно. Называется «Комбайнёр Вася».

Вася — лучший у нас комбайнёр,

Тучный хлеб он весь год бы и жал.

Любит труд, не лентяй, не хитёр,

Лучшей доли бы Вася не знал.

Ещё читать? Поэт, япона мать!

— Ты что, серьёзно? — встал из-за стола Вадим.

— Нет, шутки шучу. Дмитрич эти его так называемые стихи не печатает, так он, как только шеф в Вологду уедет, тут же в полосу и ставит. Своя рука владыка. И везде говорит, что его поэтический талант зажимают. Но он Дмитрича не только за это не любит, а ещё потому, что это совершенно другой формации человек. Ты же слышал, как он с райкомовскими разговаривает? С чувством собственного достоинства! А Кузя лебезит, хотя понимает, что, даже если подсидит Дмитрича, ему редактором всё равно не бывать. Но вот же неймётся, гадит потихоньку. Злится на себя бесхарактерного, на жену-держиморду, а вымещает злобу на других. Он бы всех нас тут сожрал с косточками, только Дмитрич не позволяет. К тому же мы все не комсомольцы и беспартийные. В райкоме бы хотели, чтобы у нас в редакции своя первичка была, но для этого надо иметь минимум трёх коммунистов. Меня принимать нельзя, я предпочтение отдаю не партии, а партейному. Васю никак уговорить не могут: утверждает, что ещё морально не дорос. Алик, наоборот, по моральным соображениям не подходит. Ему надо будет выбирать между Лизой и партбилетом. Но с Лизой уже любовь крепкая, а партбилет за неимением оного ещё полюбить не сумел. У Виктора, который печатник, — судимость. Дима, Надежда и Гавриловна даже разговоров не допускают. Остаётся только техничка Евдокия Ивановна. Ну, может, кого-то партийного найдут на вакансии, тогда Кузя воспрянет. Однозначно его секретарём первички изберут. Не новичка же, которого ещё не знают. Тем более, что какой же редактор просто так отпустит сильного журналиста? Только если человек на чём-то погорел и другое место ищет или развёлся. Опять же женский вопрос. Ну, чего ни коснись, всё в женский вопрос упирается.

И Сергей снова засмеялся.

— Ладно, помолчим минут пятнадцать, а то женский вопрос лично меня коснётся. Надежда, которой до сих пор полосы на вёрстку не сдал, точно мне оторвёт что-нибудь очень нужное.

Колдун в шестом поколении

Пообедали с Василием Петровичем в орсовской столовой. Цена и качество не шли ни в какое сравнение с тем, к чему привык Вадим в райцентровской «Чайной». Здесь было вкусно и совсем недорого. Потом парторг проводил на параллельную улицу и показал дом колдуна.

— Извини, я с тобой не пойду — нам, коммунистам, с