Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Тот выглядел помоложе, – говорит она, беспомощно разводя руками. Женщина опять наклоняется к тому, на кого она только что указала, её смущает явная седина мужчины:

– А вы никогда не красились? – продолжает наивно допытываться она, настолько убеждённая, по-видимому, оперативниками, что преступник именно среди нас троих, что ей и в голову не приходит сказать об отсутствии такового в данной комнате вообще.

– Никогда.

Дознавательница зачитывает протокол, и женщина с удивлением взирает на Ветлицкого. Так вот кого ей предлагают, того самого писателя, о котором уже столько наслышаны все в городе! Кто-то распускает слухи, граничащие со сплетнями, и о каких-то, имеющихся у него конспиративных квартирах, и о париках, и об искусственных бородах с усами. Но хватит отвлекаться, у милиционеров есть ещё одна потерпевшая, то есть дочь той женщины в шубке, которая только что была на опознании, как Андрей понял позднее, значит, предыдущую свидетельницу как раз-то и не били, вот почему она так детально успела разглядеть преступника. Скорее всего, и на мужчину у двери не показала бы, если б не опера, со своим твёрдым убеждением изобличить именно одного из предъявленных напоказ.

Вторая, молодая женщина в светлой длиннополой дублёнке, вошла и безо всякой прикидки сразу показала на всё того же ёжившегося у двери мужика. Вот и согласись на роль статиста, сделай доброе дело, а может выйти себе дороже, ведь недаром один из охранников пошутил: «Теперь уже и „сотку“ можно выписывать вполне законно», – то есть задержать несчастного на трое суток…

Так «машина», в качествах которой нисколько не сомневались оперативники при аресте Ветлицкого, стала давать серьёзные сбои: то довела подозреваемого до попытки самоубийства, то опознания, если не мухлевать, пошли не в нужную для дознавателей сторону, опять же с попыткой представить его сумасшедшим.

В один из ясных, морозных дней, теперь уже одетого, Андрея и ещё двоих из соседних камер повезли на судебно-психиатрическую экспертизу. Высадили где-то за городом, вернее – на окраине, вокруг белым-бело, снег искрится и переливается всеми цветами радуги так, словно это первый день Сотворения мира: «Да будет снег!» – но долго любоваться красотами природы не дозволяют, а сразу – в коридор. Руки заводят за спину, требуется стоять, уткнувшись в стену лицом, причём не поднимая головы. У каждого из троих свой опекун, то есть следователь… Ждали членов психиатрической комиссии, и соседи тихо переговаривались друг с другом. Высокий дылда с ярко выраженным лицом дебила говорит второму – маленького роста буряту в замызганной джинсовке:

– Я в спецшколе учился, так что признают…

– А я уже здесь был однажды, мента при задержании через себя перепустил, тот «дыней» в бетон воткнулся…

– Плохо.

– Да, чего уж хорошего…

– Разговорчики! – вмешивается охрана.

По коридору бочком проходят члены комиссии, и среди следователей начинается лёгкая перепалка, кому идти первым. Хельга не выдерживает натиска двух других, и Андрей оказывается последним, впрочем, члены ненадолго задерживают дебильного дылду и «джинсового самбиста». Заводят… За столом – трое: молодой человек, девушка и седовласый мужчина – все в белых халатах, все – врачи, насколько было понятно.

– Фамилия, имя, отчество.

– Ветлиций.

– Кем работали, где?

– Школьным учителем.

– Занимались литературной деятельностью?

– Да.

– Кого из красноярских фантастов можете назвать?

Андрей навскидку называет троих. Чувствуется, что у членов комиссии больше вопросов нет, и, словно исполняя неприятную, но вынужденную обязанность, психиатр спрашивает:

– А как вы объясните то, что совершили?

Скорее всего, старому и опытному врачу давно понятно, что перед ним вовсе не тот человек, за которого его выдают…

– Такое делал совсем другой человек.

Мужчина кивает головой, и аудиенция на этом заканчивается. Ветлицкого опять выводят в коридор, и он ждёт, когда Хельга Степановна заберёт документы.

Потом вновь заснеженная окраина, железная будка на чёрных резиновых колёсах, в ней решётки, тусклая лампочка под крышей, лязг жестяной двери и дорога «домой», в сырой подвал затхлого изолятора.

«Мышиная возня»

Городская комиссия сумасшедшим Ветлицкого не признала… но милиция уже сделала свой выбор, и руками Хельги пытается не то шить, не то штопать «тришкин кафтан обвинения». Пока Андрея «тусовали» из камеры в камеру, она моталась по городам и весям. Не поленилась побывать у родных подследственного, до этого туда уже наведывался оперативник, довёл тётю Лену едва ли не до инфаркта и потом жаловался в отделе, что упрямая старуха чуть его не покалечила. У опера, говорят, даже нервный тик появился. Хельга же приехала в город, где прошло детство Ветлицкого и в который позднее отправят его, только не домой, а в «магинскую» тюрьму, к тёте сразу нашла подход, заявив, что не верит в дело, которое сама же и вела. Только мало она получила «нужной информации»: что рос с малолетства без матери, что изредка проведывал родных, привозя гостинцы и делясь деньгами, не бог весть с какой шикарной учительской зарплаты – всё это не героизм, но и не повод для объяснения преступления, которое Хельге так не терпелось поскорее задокументировать. Потом она поехала в посёлок, где Ветлицкий жил и учительствовал, и там, опять же, всем говорила, что не верит в виновность Андрея Андреевича, ещё раз обыск устроила в школе. Перерыла таблицы, карты. Оперативники, которые ей помогали, зачем-то заглядывали за классную доску в географическом кабинете, за батареи отопления, дома перелопатили заново всю библиотеку, вроде бы документы искали какие-то, словно это был торговый агент или директор прогоревшего банка…

Этак они искали, а Ветлицкий сидел в изоляторе уже почти месяц. На допросы больше не вызывали, изредка, вечерком, в следственный «боксик» спускалась следовательница побеседовать по душам. В литературе она не разбиралась, психоанализом не владела, поэтому сказала Андрею, что хочет привлечь психолога из университета, чтобы заполучить заключение всё о той же его последней книжке прозы. Хельге нравилось при этом изображать из себя непорочную деву, хотя она была тоньше, тактичней и вообще человечней в некоторой степени других женщин на следствии. Однажды, во время одной из бесед, конечно, без адвоката и протокола, заикнулась, словно бы оговорилась:

– Вы думаете, что все о вас забыли, а я бы так не сказала. Недавно ваша председательница Союза писателей статью в газете напечатала, защищая коллегу, правда, с вашей фотографией. Конечно, это удар по следствию, а с другой стороны, теперь даже те, кто к нам не обращался, и те пришли с указанием на вас. – Андрей растерялся и обрадовался одновременно: выходит, не забыли ещё товарищи, а насчёт того,