Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Да кто его трогал, я по морде пару раз двинул, а Женька и вообще из себя сострадальца строил.

– Ладно, раз Ветла нашим «гостем» на «продоле» оказался, вы к нему подход только через меня будете иметь, и то косвенно, значит, по-другому надо работать, потому что нашему контингенту хотя бы, дай бог, из него подтверждение тех «явок», какие он прежде написал и которые у вас прокуратура изъяла, выжать. Про золотишко-то им не поручишь. Через день вся «кича» знать будет, что Иванович, мол, старательским делом заинтересовался. Не хватало ещё мне на краевую инспекцию нарваться.

– Всё правильно, Фёдор Иванович, мы же понимаем. У Ветлицкого и следователя сменили, так что ходим, как по лезвию ножа. На ИВС тоже пока капитан-афганец, временно исполняющий. С ним каши не сваришь, боится шаг влево – шаг вправо сделать, а лишний шум и нам ни к чему.

После такого телефонного разговора разработка дела с участием Ветлицкого повисла в воздухе, а до Германа Старцева руки у Коняева не дотягивались. Того и гляди, что опять в газетную статью угодишь, а Фёдору Ивановичу и без прессы головной боли хватало.

«Тёмные силы нас злобно гнетут»

Этот город, скучающий и ленивый, не имел ни своей истории, ни своих героев, ни даже характерной для таких населённых пунктов своей архитектуры. Правда, названия улиц он изредка менял, да ещё окрас прокопчённых садов и парков, соответственно временам года… Вот, пожалуй, и всё, хотя нет, с некоторых пор, как прыщи на нечистой коже, то и дело на его лице вздувались и тут же лопались многочисленные учреждения, конторы и банки, извергая в окружающий мир миазмы суетности и страха.

Молишься, и молитва твоя искренна, как никогда, потому что сейчас она адресуется только Богу. Безнадёжность пронизывает тебя настолько, что делает это обращение абсолютно простым и чистым, без оттенка лукавства, хотя молитва – это всегда надежда, что обстоятельства переменятся, тем более сейчас ты находишься в бесконечном, всепоглощающем вакууме зла и чьей-то железной воли, которую невозможно не то что преодолеть, но даже понять – кому это нужно… тогда и приходит желание безотчётно твердить слова обращения ко Всевышнему. Ты вроде бы сомневаешься, но сила, с которой тебя влечёт повторять молитву, сильнее той, что была посеяна ещё в детстве, а плоды, выходит, пожинал всю жизнь. Теперь же, как последняя надежда на это заветное заклинание, этот вой, этот плач, надоедливый для чужого уха, поэтому нужно таиться, и ты затихаешь, становишься маленьким, незаметным, но всё-таки, сидя на нарах, невольно раскачиваешься в такт словам…

– Эй ты, почему раскачиваешься?! – следует оклик надзирателя. Он смотрит на тебя в упор через круглое отверстие в железной двери, так называемую «пику».

– Я? Просто, – ничтоже сумняшеся бормочешь ты и вдруг понимаешь, что отвечаешь тихо и неубедительно. – Просто очень больно, – тут же уточняешь скороговоркой, и охранник удовлетворяется, наверное, думая, что здесь всё в порядке: хорошо, что узнику больно, хорошо, что молчит, хорошо, что ответил прямо, а ведь мог бы… Самое страшное и непозволительное в этих стенах – быть непонятым, даже в мелочах, тем паче по-крупному. Например, как это быть арестованным – и вдруг невиновным? Виновность, попавшего в эту яму, считается аксиомой. Обычному гражданину ещё с незапамятных времён внушалось, если кого «замели», значит, так надо. Кому, для чего – неважно, если на всё обращать внимание, можешь с ума сойти. Известие о том, что кому-то плохо, воспринимается большинством обывателей вполне терпимо, это как исповедовать на смертном одре малознакомого человека, но случается и другое – избавление приходит от тех, на кого почти не надеялся, вот тогда-то и осознаёшь, что не зря обращался к Богу, бесконечно твердя молитву, и точил, точил каплями её слов камень чужой бессердечности. «Иже еси на небесах…»

Этот город был населён обывателями, которые в своё время познали холод и голод, карточную систему и блат, рождение и смерть близких, склоки и психоз демонстраций, ленивую скуку осенних вечеров и бодрящую радость первой пороши. Были у него и свои паханы: партийные и криминальные лидеры, и если первые, дрянно царствуя, всё-таки доживали унылые дни в относительном благополучии, то вторые, по обыкновению, погибали в кровавых разборках, ужасающих по своему несоответствию с теми задачами, для решения которых приходит в сей мир человек. Не было в городе лишь своего изгоя, знакомством с которым тайно или явно гордились бы все и город просто изнемогал, исторгая из своих недр то средней руки писателя, то ремесленника-учёного, а то разухабистого артиста, но все они мало отвечали амбициям простых смертных, отсюда и комплекс неполноценности, столь характерный для жителей сереньких микрополисов, а значит, и муки скрипучей неудовлетворённости…

«Майор» спрыгнул на цементный пол с верхних нар, а точнее, «шконки», довольно неловко. Так сбрасывают с плеча надоедливую вязанку тяжёлых дров, сравнение, вполне соответствующее фигуре бывшего эмвэдэшника, хотя когда-то это был ладно скроенный человек, там, на воле, вполне возможно, даже нравившийся женщинам, теперь же заметно подрастерявший свой внешний лоск и тем ни менее старавшийся всё ещё как-то держаться, но Ветлицкий отметил и стук, с которым сокамерник приземлился внизу, и невольную гримасу его лица, и даже ту атмосферу сырости и неуюта, которая моментально сгустилась в тюремной «хате» после столь незначительного события, а Майор медленно разогнулся, сунул ноги в дырявые шлёпки и покандылял на оправку. По камере заструился тошнотворный запах человеческих испражнений.

– Что за извращенец там окопался? – сразу отпустил реплику один из дежурных шутников. – Фу, какой «аромат»!

Подпевала, а таковые всегда находятся, угодливо подхватил:

– Кому же ещё быть, как не Майору?

– Сука, жрёт за троих, а потом беспредельничает. Надо бы ему ограничить рацион хавки.

Внимание от Майора всех отвлёк ещё незнакомый Ветлицкому шум…

– Баланда, баланда, – зашелестело по нарам. Удивляло то, как арестанты, которые начисто отрезаны от внешнего мира, привыкают распознавать самые различные звуки, доносящиеся извне: будь то обход медичек, появление библиотекаря в сопровождении заключённого из обслуги с деревянным ящиком книг, девушки из спецчасти или это людей на этап вызывают, в баню ли нужно готовиться, на прогулку, а то и к очередному «шмону», шум же, сопутствующий раздаче еды, – и вовсе простое дело, хотя за время сидения за решёткой Андрей так и не смог усвоить многого из того, что положено знать простому зэку. Однажды, во временной паузе между раздачей первого и второго блюда, заслышав лязг открываемой снаружи дверцы кормушки, он бросился со своей пластмассовой «шлёмкой» к окошечку, но снаружи чья-то рука