Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Я вижу.

– Да кому он нужен, – отодвинулись в сторону Кислый и Мразь.

– Ну, то-то же, и магнитофон вырубайте, отбой!

– Мы тихонечко, только самую малость, – подскочил к двери Пьяный и, обернувшись, махнул рукой: – Сделайте тише звук!

Громкость убавили, кормушка захлопнулась, и всё началось сначала…

Так прошла ещё одна ночь, в течение которой Андрей успел достаточно получить тычков по спине и голове. Спасало ещё то, что на животе у прессуемого розовели только что затянувшиеся швы после удара ножницами и операции. Под дых не били, зато обозлённый Ледогор однажды не рассчитал точность удара и заехал Ветлицкому своим тяжёлым кулаком прямо в глаз. Боль была вполне терпимой, но синяк появился.

– Заметно, заметно, – забегали вокруг «шестёрки». – Ну, что теперь будет от Ивановича?

Видимо, оставлять следы на физиономии Ветлицкого, как, впрочем, и на теле, было запрещено. После стало понятно, почему – тот ещё не прошёл медосмотр.

– Иди, извёсткой затри, – посоветовал кто-то.

– Да что извёсткой, зубной пастой надо, – огрызнулся Ледогор. – У тебя есть паста?

– Он морду-то нарочно подвернул под твой удар, я заметил, – не то шутя, не то на полном серьёзе подсуетился Кислый.

Ледогор только ухмыльнулся… Голова у Андрея гудела, что он делал, чем мазался – соображал слабо, но синяк, как его ни замазывай, всё-таки просматривался.

Перед построением пострадавшего затолкали во второй ряд, за спину высокого парня, все его звали Прапором. Ветлицкий сначала думал, что это просто взятая с ветру «кликуха», но оказалось, что на воле он действительно служил в чине прапорщика в какой-то вневедомственной охране. Про себя сказал коротко, кажется, Майору:

– Раз провернули дело – понравилось, а во второй – залетели, хотя там и садить-то было не за что, больше языками трепались где не надо. Ничего, вот все говорят «красные», а я давно уже «красный». В зоне на вышку охранником попрошусь! – «Шестёрки» Прапора не любили и заставляли его прислуживать им, накрывать на стол, подавать еду. Пока у них были продукты, которые Прапор получил в передаче, он ел в «первой семейке», а когда продукты кончились, его живо от стола отвадили, и свою чашку баланды он уже пристраивал на доске для игры в нарды…

В восемь часов утра, как только умолкла сирена, двери в камеру открыли, и вошедший в сопровождении дежурного старший лейтенант в меховой безрукавке, который сажал Ветлицкого в карцер в первый день пребывания в тюрьме, спросил:

– Как дела, анархисты-утописты? Вопросы, жалобы есть?

– Нет, – в тон ему ответил неунывающий «совёнок».

– У тебя-то какие могут быть жалобы, Пьяный? – Старшой смотрел в сторону Андрея. – Та-а-к, – произнёс он раздумчиво и вышел, при этом у двери снова оглянулся. – Понятненько…

– Он увидел, увидел! – Как только захлопнулась дверь за «кумом», бросились к Ледогору «шестёрки».

– Да я усёк.

– Андрюха сам повернулся харей, вот и заметно стало, что синяк под глазом…

– Никуда я не думал поворачиваться, – стал оправдываться Ветлицкий.

– Не думал?

Стукнула дверца «кормушки».

– Ледогоров, на выход!

– Всё, Васёк, «выцепил» тебя Иванович, теперь ранетки поотшибает… Аккуратней надо было.

Ледогор поспешил к двери. Походка его была какой-то виноватой, ёжась, словно бы отмахиваясь от мух, выскочил «на коридор». В камере стало тихо, даже музыку выключили. Все сидели, насторожившись. Наконец загремели запоры, и главный заводила ночных «концертов» опять возник перед нами.

– Ну чего, Васёк?

Тот отшутился:

– Ништяк!

В сторону побитого даже не глянул. Дверь опять загремела, теперь Иванович поманил пальцем Ветлицкого. На «продоле» подтолкнул к одному из охранников:

– Двигай.

Идти оказалось совсем недолго. В комнатке с открытой дверью, что было так необычно для тюрьмы, стоял столик, стул и зеркало приличных размеров красовалось на боковой стенке.

– Руки, – приказал хозяин кабинета. Все, кроме Ивановича да ещё двух-трёх человек, казались Андрею на одно лицо, одним словом – обслуга. Тогда-то он и увидел на столе штемпельную подушку с краской и казённые бланки, расчерченные по определённой схеме, увидел и понял – будут снимать отпечатки пальцев и даже всей ладони. Здесь тоже решили запечатлеть на память в одном из мест «не столь отдалённых», хотя не понятно, почему раньше так говорили, это теперь зэков далеко не возят. Только вокруг республиканского центра колонии три или четыре? Ну что ж, по крайней мере для родственников тех, кто сидит «за колючкой», не приходится тратить много денег на дорогу, отправляясь повидать близкого…

После того как все мыслимые и немыслимые отпечатки сняли, осталось только сфотографироваться. Ветлицкий сел на указанное место, раздался щелчок и… бывай!

В камеру заявился весь перемазанный чёрной краской. Оказалось, что это тушь, она легко смывается, а вот насчёт того, что фигуранта щёлкнули только единожды (где же профиль?). Кто-то из бывалых, пояснил:

– Не боись, там зеркало сбоку, так что всё на мази…

Позднее, когда Андрея при освобождении выписывали из тюремной картотеки, он видел эти фотографии – качество ужасное. Неведомо, коснись кого-нибудь искать по такого рода снимкам, вряд ли найдут и вполне могут схватить очень даже… другого.

Ветлицкий не спит уже третьи сутки в отместку за отказ написать хотя бы одну, ту самую первую, «явочку», приговаривал очередной агитатор: «Бумага никуда не пойдёт, останется в столе у Ивановича для его подстраховки», при этом Андрея били, но уже стараясь избегать оставлять следы и привлекая к агитации почти всех содержащихся в тюремной камере заключённых. Правда, такие, как Иванов, будто принудку отбывали, сказав пару бесцветных неубедительных фраз, самоустранялись. Водяной и Петровна вообще не принимали участия в общем шабаше, у них свой круг обязанностей: стирка, уборка, прислуживание «первой семейке», то есть поставить «чифир» или «купчик» (менее крепкий чай), но запасы продуктов и чая с воли заканчивались, и братва становилась злее.

В один из вечеров Ледогор, доведённый до белого каления упорством уговариваемого написать «явку», схватил зимний ботинок за голенище и стал им охаживать упрямца по бокам и по спине. Было и больно, и впечатляюще, на окружающих подобные сцены производили гнетущее ощущение пытаемого, да и их безвыходности… «Шестёрки» не могли этого не заметить, и беседы стали переноситься на более позднее время.

На четвёртые сутки, когда кроме того времени, что приходилось на приём пищи, Ветлицкому не только не позволялось спать, но и садиться, он стал задрёмывать стоя, но, как только сознание затухало и организм расслаблялся, ноги подкашивались и… опять эта душная, провонявшая табачным дымом, и запахом «параши» камера, опять эти «шконки» перед глазами, и одна радость – прогулка.

Сразу после утренней проверки в дверь ударяли чем-то тяжёлым, возможно, сапогом пинали:

– Такая-то камера, на прогулку готовсь!