Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

брезгливо отбросила чашку на пол. Это оказался один из тюремных писарей с очередной бумагой, не помнится, кого это касалось, но если ещё говорить о казусах, происходивших с новичком у кормушки, то, будучи в транзитной камере красногорской тюрьмы, где контингент «хаты» постоянно менялся и у тюремной обслуги не было ни времени, ни желания затруднять себя соблюдением очерёдности дежурства, просто открывалось железное окошечко во входной двери, и у первого сунувшегося к нему заключённого спрашивали:

– Как фамилия?

Ha сей раз таким простофилей оказался Ветлицкий. Назвался и услышал брошенное, как бы в насмешку за излишнею прыть:

– Ты и будешь дежурным, записываю!

Вообще надзиратели любят «подкалывать» узников. Так, первое время, выходя в коридор на утренню поверку (в красногорской тюрьме положено раздеваться до пояса и выстраиваться на проверке лицом к охране, во всех же остальных случаях поворачиваться спиной), Андрей, случалось, путался, и когда по привычке поворачивался к стене, то проверяющий миролюбиво шутил:

– Сегодня расстреливать не будем.

Впрочем, до путешествия в краевой центр, на так называемый «криминал» было ещё далеко, а пока… справивший нужду Майор вышел из-за ширмы и осмотрелся, выбирая для себя жертву, чтобы в очередной раз излить на неё порцию словесного поноса, и поскольку Ветлицкий был в камере новичком, то его-то он и выбрал объектом своего майорского беспредела. О чём в то утро пытался поведать своему собеседнику этот жёлчный и, в сущности, глубоко несчастный человек, Ветлицкий не помнил, меньше всего Андрей прислушивался к его рассказам о прежней жизни: о том, как любим был женщинами, как удачно складывалась карьера… только у Ветлицкого от дум голова раскалывалась, чтобы ещё вникать в майорские бредни…

Первое знакомство

Внешний вид камеры, куда втолкнули Ледогора и Ветлицкого, производил удручающее впечатление. Наверное, это оттого, что Андрей не видел других подобных помещений.

Узкий длинный… пенал со сводчатым потолком, таким высоким, что даже со второго яруса нар не достать рукой до потолка, справа, вдоль стен, четыре спаренных спальных места, здесь их называют «шконками», слева – три, из толстых, трёхдюймовых досок ещё с царских времён, закреплённых на железных стойках, ближе к выходу – бетонная раковина с подведённой холодной водой водопровода, так называемая «чистюля», рядом унитаз на небольшом возвышении, вмонтированный прямо в бетонный пол – «алёнка», более усовершенствованная «параша», такую не нужно выносить, а рядом ведро для сора – «светланка», или «сахарница» – это уж кому как понравится, так и называет. На проверке же охранник просто говорит дежурному по камере:

– Сор выносим!

Стараясь обустроить быт, обитатели камеры застлали пол двумя байковыми старыми одеялами, а зарешеченное окно прикрыли рамой, обтянутой целлофановой плёнкой, которую перед каждой проверкой необходимо было снимать, скорее всего, для того, чтобы администрация могла убедиться, что трижды зарешеченное окно никто не старается повредить. Впрочем, окно это выходило во внутренний двор, и убежать даже без наличия «железа» в раме, всё равно невозможно, однако таковы здесь порядки.

– А вот и мы, – бодреньким голосом сказал Ледогор, – знакомьтесь.

Все, кто не спал, стали протягивать руки: «Женька, Юрка, Андрей…»

– Женька, – передразнил Ледогор долговязого, нескладного парня по кличке Мразь, – пятнадцать лет сроку, из них пять – «крытой». Хочешь, приговор покажу?

Новичок решительно отказался от подобного предложения, выходит, старшему не понравился миролюбивый тон знакомств, по замыслу тех, кто планировал заставить Ветлицкого бояться тюрьмы, не входило такое братание.

– Сестру друга своего изнасиловал и убил… на приходе! Слышь, Мразь, расскажи, как ты её убивал, задушил, подлюга?! А то – Жень-кя… – передразнил ночной знакомый долговязого и продолжил: – А это Саня, у него тоже восемнадцать в приговоре, и у Кислого, и у Хари… – все тут ханыги…

Пока Ледогор так кривлялся, к Андрею подошёл парень, одетый получше и почище других, чувствовался в нём интеллигент…

– Будем знакомы – Юрий.

– Андрей.

– Здесь твоё место, – показал на вторую полку в середине слева Ледогор. – Располагайся. Да не пыжься, всё равно всех сразу не запомнишь, постепенно входи в курс дела. Эй, Майор, покажи новенькому «хату», познакомь с нашими порядками.

Майор, конечно, не из отдела «борьбы с личностью», а тот заключённый, с которого Ветлицкий, считай, начал своё грустное повествование, чем-то походил на татарина или бурята, но речь его была правильной, лысеющий мужчина, подошёл прихрамывая:

– Сижу долго, без движения, вот ноги и стали отказывать, – пожаловался новоявленный «Вергилий» и стал объяснять, какой порядок существует в камере. – В шахматишки играешь? – спросил он под конец.

– Играю, но сейчас не хочется.

Ветлицкому не понравилась манера этого Майора разговаривать, почти вплотную подсовывая своё лицо к лицу собеседника. В это время из коридора вроде бы как фамилию Андрея кто-то выкрикнул, и вчера – тоже, когда он сидел в «камере смертников»… «Может, по ошибке не туда засунули, – мелькнула мыслишка, а теперь ищут?» – «Сиди тихо, – сказал тогда Ледогор, – а то вообще в зверинец попадёшь, там карцера настоящие – воды по колено и весь день на ногах. Благодари Ивановича, что к себе забрал, а то узнал бы, как бабёнок бить…»

После такого внушения желание откликаться у Ветлицкого пропало. Кому надо – найдут. Андрей присел на нижнюю «шконку», рядом с Юрием, в отличие от первого Юрки, наркомана и вообще личности пренеприятнейшей, потом не раз приходилось убеждаться, что оснований не доверять своему чутью нет, да и «погоняло», то есть прозвище, у этого было Кислый, а того, интеллигентного, тоже не называли по имени, а навеличивали Москвичом.

Только Ветлицкий с ним разговорился, как Ледогор не поленился встать со своей постели и, проходя мимо, вроде бы невзначай, задел соседа плечом, кивнув при этом, Москвич встал и прошёл за ним. О чём беседовали, не знаю, но больше Юрий ко мне не подходил. Он изредка посматривал в сторону Андрея и в глазах его, как это принято говорить в таких случаях, где-то глубоко-глубоко таилась не то грусть, не то обида. Видно было, что ему хочется излить душу, но по какой-то непонятной причине такое было запрещено, и вообще Ледогор всячески побуждал камеру к тому, чтобы её обитатели, хотя бы словесно, угнетали рыжего парня. Стоило тому забраться на свою «шконку», как Ледогор из своего угла начинал:

– Что, полез? Баиньки захотел?

– Захотел! – огрызался Москвич. Удивляло, что тот не очень-то боится задиру, но старшой не спускал:

– Устал, поди, нюня?

Кто-нибудь, чаще Андрей, невысокого роста крепыш с пушком на голове, чем-то напоминающий совёнка, по кличке Пьяный, поддерживал Ледогора и минут пять они его склоняли вдвоём, потом всё стихало или разговор переходил на других: чаще на Кислого