Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Расскажи-ка нам, Мразь, про свою «делюгу».

Тот, ничуть не смущаясь, начинал азартно расписывать происшедшее:

– Зашёл я к другу, а того нет дома, одна, бабка и эта, сестра. «Давай, – говорю девчонке, – проводи». Та и согласилась. По пути зашли в пустой дом, там я её на полу разложил, правда, брыкаться стала, даже куснула разок, меня такое обращение взбеленило, пришлось кокнуть. – Рассказывая, Женька гримасничал, извивался, угрызения совести его явно не мучали. Окружающие воспринимали всё это спокойно, наверное, уже ни единожды слышали подобное повествование, а возможно, считали за неотъемлимую часть спектакля, разыгрываемого ради нового человека. То, что задача в этой «хате» у всех общая, заставить Ветлицкого подтвердить написанное под диктовку городских оперов ранее, было ясно, вот лишь относились к ней по-разному, вернее, кроме Ледогора, Мрази, Кислого и Пьяного, никому до новичка дела не было, а некоторые, наблюдая за тем, как изощряются, добиваясь своего, доводя дело до избиения, подходили и втихаря извинялись: «Прости, Андрей, сам видишь, что здесь я тебе не помощник», – и отходили, пряча глаза, а один из них, Иванов Серёга, пока Ветлицкого били, сидя на своей шконке незаметно чинил его шапку, которая к тому времени изрядно поизносилась и стала расползаться прямо по живому. Он и после жалел изгоя, разливая общий чай, никогда не обходя его кружки, если Ветлицкий спал, а наступало время раздачи хлеба, то всегда откладывал «хозяйские» полбуханки «с галстуком», то есть с довеском, в его, висевшую на стене, рядом с такими же, целлофановую торбочку.

Жили в той камере и два земляка Андрея, один – Сашок Дворяк, почти мальчишка, успевший побывать в местах не столь отдалённых, задиристый, но незлой. Ветлицкий его по вольной жизни не помнил, он его – тоже, а вот встретились же, и где, второй – Толян (Анатолиев здесь зовут Толянами), тот из райцентра, тоже прошедший огонь и воду, попал за решётку на бытовой ссоре, драке ли? И ещё двое, на которых Андрей не то чтобы не обратил внимания, – «обиженный», про которого один из парней сказал: «В других камерах „петухи“ живут под нарами, а у нас Петровна на отдельной шконке», потому что стирает для первой «семейки», и «Водяной», несколько чудаковатый парень, который следил за «алёнкой», частенько мыл полы, хотя наводить чистоту в камере «западло» не считалось, и на ИВС первым делом, что Андрей отметил, когда в камере там появился Серёга Котов, это то, что он тотчас помыл пол, Игорь тоже всегда подтирал за собой в городском изоляторе. Правда, в тюрьме за них это делали другие, чаще Водяной либо Петровна. Про этого Петровну я немного слышал и раньше от Цыгана и Серёги, в разговорах они частенько позволяли отпускать беззлобные шуточки в адрес «обиженного», а теперь я увидел его. Парень как парень, ну, стирает, массаж делает тем, кто попросит, а вот ест из отдельной миски, кипятильник у него тоже свой и кружка – всё в углу на полу. Когда нет спичек, братва пользуется его кипятильником – всё как бы в порядке вещей, а вот дотрагиваться до него – «заминёхаешься». Родители Петровне передачу передали в камеру, так все продукты у него забрали, выделив владельцу лишь малую часть. Когда в Красногорске, «на криминале», Ветлицкий рассказал о таком одному из блюстителей тюремных законов, московскому киллеру, тоже проходившему судебно-психиатрическую экспертизу, тот сделал круглые глаза:

– Что-о-о, у педераста еду отбирали? Да что там у вас за «хата»?

Андрей стушевался и замял разговор. Как-то Петровна засобирался в камеру, специально выделенную для таких, и, когда Игорь спросил его:

– Ты что, рапорт подал, уходить от нас хочешь?

«Обиженный» наклонил голову:

– Там у меня земляк.

Вскоре его увели, а стиркой занялся Водяной.

Не спать…

Впрочем, идиллия первых знакомств и узнаваний скоро кончилась. «Тихий час» в тюрьме, как и везде, приходится на послеобеденное время, когда могут «выдернуть» из камеры разве что на этап, в больничку, но это касается единиц, все остальные, кому хватало места, придрёмывали, а кому не хватало, те либо играли в нарды, либо в шахматы, либо гадали на домино или его же костяшками играли в различные «карточные» игры – премудрость, которую Ветлицкий так и не освоил. Постоянное ожидание чего-то нехорошего, подстерегающего на каждом шагу, заставляло ко всем азартным играм относиться настороженно, ко всему новому – с предубеждением.

Воспользоваться послеобеденной передышкой Андрею не пришлось, то с одним поговорил, то с другим, позднее ему стало понятно, что это был хитрый ход, чтобы ни в коем случае не давать передохнуть, там подоспело время ужина, потом вечерней проверки, где по именам не выкликали, просто обитатели камеры выстраивались в две шеренги, и дежурный докладывал, сколько человек присутствует. Всех пересчитали, приняли письменные заявления на предмет того, кому что нужно и… до утра, времени целых двенадцать часов. Вот почти все двенадцать и продолжались мытарства несговорчивого новичка.

Сразу после проверки Ледогор приступил со своими «железными» доводами, что если Ветлицкий напишет «явку», то Иванович успокоится, а иначе – перекроет им все каналы, по которым в «хату» заходит чай, курево, кроме того, лишит магнитофона. Везде ли есть такая роскошь, но под музыкалку очень легко беседовать так, чтобы другие не слышали, кроме того, в камерах магинской тюрьмы не было проводного радио, изредка приносили газеты и могли за какие-то заслуги на недельку-другую разрешить смотреть телевизор. Стоит предположить, таковой находился и в этой «хате», потому что все, кто уговаривали Андрея не ломаться, а написать «чистосердечное признание», утверждали, после этого Ледогору разрешат съездить в город, он напишет с ИВС своей жене. Тогда у нас будет чай, курево и телевизор.

– Я не знаю, чего ты делал, чего не делал, – сказал ему кто-то из приблатнённых, – хочу жить по-человечески, «чифирить», курить и смотреть ящик. – Магнитофон глушил слова всех опекунов и «доброжелателей», но Ветлицкий твёрдо стоял на своём, один раз уже поплатившись за то, что расслабился, когда его «уговаривали» оперативники. Эти же, меняя друг дружку, так и не позволили прикемарить, и странное дело, когда на ИВС можно было спать сколько хочешь, сна не было ни в одном глазу, теперь же голова падала, почти терялось сознание… Однажды из коридора дежурный заметил в глазок, возможно, его привлекла чересчур громкая музыка магнитофона, но «кормушка» открылась, и раздался повелительный окрик:

– Вы чего там вскружили этого?!

«Этого» – значит, Ветлицкого.

– Всё в