Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Ничего не бойся, – ответил Труш. – Я ему нужен… Фожа не помешает нам накопить деньжат.

С этого времени он стал уходить из дома каждый вечер, около девяти, как только пустели улицы. Жене Труш говорил, что бывает в старом квартале – агитирует за аббата. Олимпия не ревновала мужа, предпочитая одинокие наслаждения, и только смеялась, когда он рассказывал очередную сомнительную историю. Она нежилась в теплой кровати, пила вино, ела пирожные и с упоением читала бесконечные романы из библиотеки на улице Канкуэн. Труш возвращался в легком подпитии и снимал обувь в прихожей, чтобы не наделать шума на лестнице. Если он бывал сильно пьян и от него разило водкой и табаком, жена не пускала его в спальню, и между ними начиналось молчаливое упорное противоборство. Труш пытался взять кровать приступом, цеплялся за одеяло, оскальзывался, падал на четвереньки, опять карабкался на кровать, но Олимпия раз за разом брала верх и спихивала его на пол. Стоило ему закричать, как она хватала Труша за горло, смотрела ему в глаза и произносила очень тихо, угрожающим тоном:

– Овидий все слышит, Овидий сейчас явится.

Он пугался, как ребенок, которому рассказали сказку о большом злом волке, и засыпал, бормоча извинения, а с рассветом приводил себя в порядок, убирал с лица следы вчерашней попойки и надевал строгий галстук, который, как он сам говорил, придавал ему «клерикальный вид». Мимо кафе Труш ходил опустив глаза. В приюте его уважали. Иногда он чуть отдергивал занавеску, с покровительственным видом смотрел на играющих во дворе девочек, и лишь изредка его глаза с полуопущенными веками на короткий миг загорались вожделением.

Госпожа Фожа пыталась держать супругов в узде. Дочь и мать без конца бранились: Олимпия жаловалась, что ее интересами вечно жертвуют в пользу брата, мать называла ее мерзкой тварью, которую следовало удавить еще в колыбели. Обе заглядывались на одну и ту же добычу и потому зорко следили друг за другом, не выпуская ее из своих когтей, и бесновались, не понимая, кто победит. Старухе нужен был весь дом вместе с мусором, поэтому, узнав, какие суммы осели в карманах Олимпии, она разъярилась. Аббат только плечами пожал, как любой мужчина, не снисходящий до подобных мелочей, но вынужденный закрывать на них глаза. Госпожа Фожа имела бурное объяснение с дочерью, во время которого обозвала ее воровкой – так, словно та украла кошелек у нее самой. В конце концов Олимпия потеряла терпение и крикнула:

– Довольно, мамаша! Деньги-то не ваши… Да, я беру, сколько получается, но никого не объедаю.

– Да как у тебя язык поворачивается говорить подобное, гадкая ты вошь?! Мы платим за провизию, можешь спросить у кухарки, она покажет тебе расходную книгу.

Олимпия рассмеялась:

– Знаю я, что там записано, хитрюга вы этакая! Платите за редиску и масло, верно?.. Вот что я скажу: оставайтесь на своем этаже, и я вас не потревожу, но и вы меня не трогайте, не то подниму крик. А ведь Овидий запретил нам шуметь!

Старуха отступала, бормоча под нос ругательства. Она и мысли не допускала о том, чтобы нарушить запрет сына, а Олимпия насмешливо напевала ей в спину. Зато мать брала реванш в саду: ходила за дочерью по пятам, смотрела на ее руки, проверяя, не стащила ли та чего. Она не терпела присутствия Олимпии ни на кухне, ни в столовой и поссорила ее с Розой под тем предлогом, что нахалка не вернула кухарке кастрюльку. На дружбу дочери с Мартой госпожа Фожа покуситься не посмела из страха перед скандалом, который мог бы навредить ее сыну.

Однажды она сказала:

– Сам ты о своих интересах не печешься, но можешь ни о чем не беспокоиться, я все сделаю и буду осторожна… Иначе Олимпия даже куска хлеба тебя лишит.

Марта не замечала разыгрывавшейся вокруг нее драмы, ей просто казалось, что дом ожил с тех пор, как эти люди стали мелькать то в прихожей, то на лестнице, то в коридорах. Тихое прежде жилище превратилось в подобие меблированных комнат: здесь ссорились и хлопали дверьми, жизнь каждого протекала на виду у всех остальных, Роза не гасила плиту, готовя еду на всех обитателей дома. Каждый день, с самого утра, приходили поставщики от пирожника с улицы Банн: Олимпия берегла руки, посуду мыть не желала и заказывала готовую еду. Марта улыбалась. Похоже, она разлюбила одиночество, а суета и гомон пусть на время, но отвлекали от сжигавшего ее сердце нетерпения.

Муре, напротив, бежал от шума, закрываясь в комнате на втором этаже, которую называл своим кабинетом. Он почти не спускался в сад и часто отсутствовал с утра до самого вечера.

– Много бы я дала, чтобы узнать, чем он там занят, – говорила Роза госпоже Фожа. – Сидит там и не издает ни звука, как покойник. Раз человек прячется, значит ничего путного не делает.

Пришло лето, и жизнь в доме Муре стала еще оживленнее. Аббат Фожа принимал визитеров в дальней беседке, где его посещали представители обеих группировок. Роза по поручению Марты купила десяток плетеных стульев, чтобы не вытаскивать мебель из столовой, если гости захотят подышать воздухом. Теперь каждый вторник, ближе к вечеру, калитка, ведшая в тупик, была открыта и дамы и господа – в соломенных шляпах, домашних туфлях, расстегнутых сюртуках и подколотых булавками юбках – по-соседски заходили поздороваться с кюре. Сначала посетители появлялись поодиночке, но потом «супрефектские» и «судейские» смешивались и дружно сплетничали обо всем и обо всех.

– Не кажется ли вам, дорогой друг, – спросил как-то раз господин де Бурде господина Растуаля, – что встречи с этой шайкой могут неправильно истолковать?.. Парламентские выборы совсем близко.

– С чего вдруг? – удивился Растуаль. – Мы на нейтральной территории, а не в саду супрефектуры… И это не официальные встречи, а дружеские. Вы заметили, что я в полотняном сюртуке? Никому не позволено заглядывать на мой задний двор… На публике все иначе… На улицах города мы с господином Пекёром де Соле даже не раскланиваемся.

– Он куда приятнее при близком общении, – выдержав паузу, бросил бывший префект.

– Вы правы, – согласился председатель, – я очень рад, что знаком с ним. А аббат Фожа – достойнейшая личность… И я не боюсь, что обо мне станут злословить, узнав о визитах к соседу.

С приближением выборов де Бурде становился все беспокойнее, жаловался, что плохо переносит жару, делился сомнениями с Растуалем,