Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

сохраняла непроницаемый вид, говорила лишь то, что сама хотела, вытягивая из собеседницы все нужные сведения. Она решала, что подать Муре на ужин, и первой пробовала блюда, а Роза иногда готовила лакомства специально для аббата – яблоки в сахарной глазури, рисовый пудинг, пончики. Припасы и кастрюльки смешивались, а обеды так перепутывались, что кухарка, собираясь подать на стол, кричала, громко хохоча:

– Сударыня, эта глазунья ваша? Не могу разобраться!.. Право слово, уж лучше бы нам есть всем вместе.

Впервые аббат Фожа обедал в столовой Муре в День Всех Святых. Ему нужно было вернуться в церковь Святого Сатурнина, и он очень торопился, поэтому Марта усадила его за стол со словами: «Так вашей матушке не придется нести еду наверх…» Спустя неделю это вошло в привычку: Фожа спускались к каждой трапезе и даже кофе пили вместе с хозяевами. Первые дни каждая кухарка подавала свои блюда отдельно, а потом Роза решила, что это «уж слишком глупо» и она может готовить на четверых.

– Не благодарите, – добавила она, обращаясь к Фожа. – Это я должна сказать спасибо за то, что составите хозяйке компанию, пусть ей будет повеселее… Не поверите, мне было страшно заходить в столовую – все равно что в комнату усопшего. Пустота пугала… Если хозяину угодно сердиться, пусть сердится в одиночестве.

Наступившая зима была прекрасна. Весело гудела печь, согревая комнату, Роза стелила на обеденный стол крахмальные скатерти, ставила стул кюре ближе к печке, чтобы у него не мерзла спина, с особым старанием протирала чистым полотенцем стакан, нож и вилку и вообще всячески его обхаживала. Она предупреждала, если собиралась готовить его любимое блюдо, а иногда делала сюрприз – выносила тарелку, прикрытую крышкой, хихикала в ответ на вопросительные взгляды, а потом объявляла торжественным тоном:

– Говяжья лопатка, фаршированная оливками для нашего кюре… Сударыня, положите господину Фожа филе, как он любит.

Марта подчинялась, выискивала лучший кусок, бросая на аббата умильные взгляды, чтобы он не вздумал отказаться, а Роза из-за ее плеча тыкала пальцем, указывая, что взять. Иногда между ними даже вспыхивали короткие перепалки насчет качеств тех или иных частей цыпленка или кролика. Роза подкладывала ковровую подушку под ноги аббату, Марта следила, чтобы рядом с его тарелкой стояла бутылка бордо, а на блюдце лежал золотистый хлебец, который каждое утро заказывали у булочника.

Аббат сдержанно благодарил, а кухарка отмахивалась и приговаривала:

– Ради вас не грех и расстараться, сударь! Кому же еще наслаждаться жизнью, как не вам? Мы потрудимся, а Господь нам отплатит.

Старуха Фожа, сидевшая за столом напротив сына, снисходительно улыбалась, глядя, как ублажают ее мальчика. Она готова была полюбить и Марту, и Розу, находя их поклонение аббату совершенно естественным. Жевала госпожа Фожа медленно и вдумчиво, съедала много, как крестьянка, собирающаяся в поле. Она была главной за столом, все видела, замечала каждый жест, вплоть до поворота вилки, и зорко следила, чтобы Марта не выходила из роли прислужницы. На сына мать смотрела с радостным довольством, говорила мало – в двух-трех словах поясняла, что он предпочитает, или решительно пресекала его вежливые отказы, на которые он все еще отваживался. Случалось, она пожимала плечами, а иногда незаметно толкала его ногой, как будто хотела напомнить: «Разве стол накрыт не для тебя? Съешь хоть все мясо, что лежит на блюде, остальные будут рады и сухому хлебу!»

Сам Фожа был равнодушен к нежным заботам, нетребователен в еде, пищу поглощал быстро, занятый своими мыслями, и часто вовсе не замечал, как трогательно о нем заботятся. Он принял общество Муре, уступив настояниям матери, и радовался одному-единственному обстоятельству – полному освобождению от материальной стороны жизни. Фожа держался с надменным спокойствием, мало-помалу привыкая к мгновенному исполнению всех своих желаний и предугадыванию желаний невысказанных. Он ничему не удивлялся и больше уже не благодарил, властвуя над хозяйкой дома и кухаркой, которые трепетали, если их божество хмурилось.

Муре занимал место напротив жены и сидел, положив руки на стол, как ребенок, в ожидании, когда Марта снизойдет до него. Она обслуживала мужа последним, небрежно и скудно, а кухарка еще и останавливала хозяйку, если та случайно брала слишком хороший кусок.

– Нет-нет, не этот… Вы ведь знаете, ваш муж любит голову и с удовольствием обсасывает мелкие кости.

Муре чувствовал себя приниженным прихлебателем. Отрезая ломоть хлеба, он ловил на себе цепкий взгляд матери аббата. Не сразу решался налить себе вина, а однажды ошибся и плеснул в стакан на три пальца бордо аббата. Что тут началось! Роза месяц попрекала его несколькими выпитыми глотками и восклицала, готовя какое-нибудь сладкое блюдо:

– Не хочу, чтобы хозяин это даже пробовал, у него двух добрых слов для моей стряпни не нашлось, зато заявил как-то раз, что ромовый омлет подгорел. Я тогда ответила: «Ну, теперь-то вы от меня других не получите!» Вы поняли, сударыня? Господин Муре обойдется без десерта.

Роза неустанно делала своему хозяину мелкие пакости: подавала щербатые тарелки, сдвигала стол так, чтобы его стул оказался у ножки, плохо протирала стакан, оставляя внутри нитки от полотенца, ставила хлебницу, вино и соль на дальнем от него конце стола. В семье никто, кроме Муре, не любил горчицу, и он сам покупал баночки у бакалейщика, а кухарка упорно прятала их, заявляя: «Как ужасно воняет!» Уже одного того, что его лишили любимой приправы, хватало, чтобы испортить Муре аппетит. Но хуже всего было то, что хозяина дома, всегда сидевшего напротив окна, прогнали с законного места, отдав его, как самое лучшее, священнику. Теперь хозяин дома сидел лицом к двери, не видел любимых фруктовых деревьев и чувствовал себя нежеланным гостем.

Марта обращалась с мужем как с бедным родственником, которого не любят, но терпят, она перестала его замечать, почти не обращалась к нему и вела себя так, словно только аббат Фожа имел право распоряжаться в ее доме. Впрочем, Муре не возмущался и не протестовал. Обменявшись с квартирантом несколькими вежливыми фразами, он молча ел, на очередную выходку кухарки отвечал долгим взглядом и, закончив раньше всех, аккуратно складывал салфетку и выходил из столовой – часто до десерта.

Роза утверждала, что «хозяин бесится», и во время кухонных посиделок с госпожой Фожа в деталях описывала его нрав;

– Я-то его хорошо знаю, меня он никогда напугать не мог… Раньше, до вашего приезда в город, хозяйка перед ним трепетала, потому что он вечно на нее покрикивал, являя себя грозным мужем. Он всем ужасно мешал, следил за нами, все ему было не так, совал нос куда не просят,