Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Марта так жаждала помочь Олимпии, которая время от времени грозила выброситься из окна, что заставила Розу снести рыночному перекупщику все старье, валявшееся по углам. Сначала женщины осторожничали и в отсутствие Муре выносили из дома ломаные стулья со столами, но вскоре покусились на фарфор и украшения, исчезновение которых не должно было сразу броситься в глаза. Женщины ступили на опасную стезю и наверняка снесли бы на рынок всю мебель, не назови Муре однажды Розу воровкой и не пригрози сдать ее в полицию.

– Я – воровка?! – вскричала женщина. – Следите за языком, сударь! Да, я продала кольцо хозяйки, но не крала его! Госпожа сама мне его отдала, она не сквалыга вроде вас… Вы совсем стыд потеряли, сударь, оставили жену без денег, а у нее целой пары обуви нет! Позавчера я из своего кармана заплатила молочнице… Ну продала я кольцо, продала, и что с того? Разве кольцо не ее вещь? Значит, она имеет право обменять его на деньги, если уж от вас ничего не дождешься… Да я и дом готова продать, поняли? Весь дом, только бы не видеть ее нищей оборванкой, вроде святого Иоанна!

Муре едва не круглые сутки надзирал за домашними, запер все шкафы и прибрал ключи, а если Роза куда-то собиралась, проверял, нет ли у нее чего неположенного в руках, а иногда и карманы ощупывал, решив, что юбки «как-то слишком топорщатся». Он выкупил кое-что из проданного, расставил все по местам и то и дело протирал с преувеличенным старанием, чтобы лишний раз напомнить Марте о том, что называл «сворованным твоей кухаркой имуществом». Жену он никогда впрямую не обвинял, но сделал орудием своеобразной пытки графин из резного хрусталя, проданный старьевщику за двадцать су. Розе, утверждавшей, что он будто бы разбился, Муре приказывал выставлять графин на стол во время каждой трапезы. В конце концов ей это надоело, и однажды утром, за завтраком, она нарочно, прямо у него на глазах, расколотила посудину.

– Ну вот, сударь, теперь он и правда разбит, так ведь? – со смехом спросила она.

Муре пригрозил выгнать ее, но Роза не испугалась:

– Только попробуйте!.. Я работаю на вас четверть века, сударь. В случае чего хозяйка уйдет со мной.

Роза и Олимпия подзуживали Марту, и доведенная до крайности женщина взбунтовалась. Ей непременно требовались пятьсот франков – Олимпия рыдала уже неделю, утверждая, что в «одной из плассанских газет пропечатают вексель с подписью аббата», если в конце месяца у нее не будет этой суммы. Марта так испугалась, что преисполнилась решимости и вечером, перед сном, попросила деньги у Муре. Он ответил изумленным взглядом, и тогда она припомнила ему пятнадцать лет самоотречения, проведенные ею за конторкой марсельского магазина с пером за ухом. «Я тогда жила, как какой-нибудь приказчик!»

– Мы вместе заработали эти деньги, – заявила она, – они общие! Я хочу получить пятьсот франков.

Муре вышел из оцепенения и разразился гневным монологом.

– Пятьсот франков?! – кричал он. – Для твоего кюре?.. Я притворяюсь болваном, я молчу, потому что хотел бы сказать слишком много. Не думайте, однако, что сможете и впредь измываться надо мной… Пятьсот франков! А почему не весь дом? Он ведь уже принадлежит ему! Ему нужны деньги? Он велел тебе попросить у меня деньги?.. Я живу, как в глухом лесу! Скоро у меня носовые платки будут воровать из кармана. Держу пари, что вся моя одежка давно перекочевала на одну из полок его гардероба. Вчера я подсчитал – не хватает трех пар кальсон, семи пар носков, четырех или пяти рубашек. У меня ничего нет, все исчезает, испаряется… Ты не получишь ни одного су, ни одного, слышишь?!

– Я хочу получить пятьсот франков, половина денег моя, – спокойно повторила Марта.

Муре бушевал целый час, взвинчивал себя, раз по двадцать выкрикнул одни и те же упреки. Он не узнавал жену: до появления кюре она его любила, слушалась, занималась домом, значит подлые люди настроили Марту против него, внушили ей недопустимые идеи! Выпустив пар, Муре упал в кресло, чувствуя себя разбитым и слабым, как ребенок.

– Так я получу ключ от секретера? – спросила Марта.

Муре встал и вложил остатки сил в последний вопль:

– Хочешь забрать все? Лишить детей куска хлеба?.. Ну что же, зови Розу, пускай подставляет фартук. Лови!

Он швырнул Марте ключ, и она – белая как полотно после этой первой крупной ссоры с мужем – спрятала его под подушку.

Марта легла в постель, Муре провел ночь в кресле. Под утро она услышала судорожные всхлипы и готова уже была вернуть ключ, но Муре как безумный выбежал в объятый темнотой сад.

Могло показаться, что в семью вернулся мир. Ключ от секретера висел на гвоздике у зеркала. Марта, никогда раньше не державшая в руках больших сумм, побаивалась денег и вначале, отпирая ящик, где ее муж всегда держал порядка десяти тысяч франков на закупки вина, чувствовала некое подобие застенчивости и не брала больше, чем требовалось.

Олимпия, кстати сказать, давала ей превосходные советы, то и дело повторяя: «Раз ключ получен, выкажите бережливость!» Она замечала трепет Марты перед мужниным «кладом» и на время оставила разговоры о безансонских долгах.

Муре снова погрузился в угрюмую молчаливость. Он получил еще один удар, оказавшийся куда больнее первого, нанесенного поступлением Сержа в семинарию. Друзья Муре по проспекту Совер, мелкие рантье, с которыми он регулярно прогуливался с четырех до шести вечера, начинали всерьез беспокоиться за него и даже подозревали неизлечимую болезнь: он ходил как оглоушенный, безвольно опустив руки, и едва отвечал на вопросы.

– Он сдает с каждым днем, – шептались приятели. – И это в сорок четыре года… Немыслимо! Так и ума лишиться недолго!

Муре, казалось, не замечал ничьих дерзких злых намеков, а если его впрямую спрашивали о Фожа, то едва заметно краснел и отвечал, что доволен жильцом, который исправно ему платит.

Рантье, сидевшие на скамье и гревшиеся на солнышке, гадко хихикали у него за спиной.

– В конце концов, он получил, что заслужил, – рассуждал бывший торговец миндалем. – Вспомните, как он защищал кюре, пел ему дифирамбы на всех углах города, а сегодня только кривится, если речь заходит о Фожа.

Все начинали сплетничать, но шепотом, не желая переусердствовать.

– И все-таки, –