Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

а ей остается делать вид, что она этого не замечает, и сгорать от стыда. Другие дамы очень ее жалеют… Найди она ключ от секретера, обворовала бы мужа, чтобы украсить любимую церковь. Ревность обманутой женщины терзала все ее существо, когда аббат Фожа брал в руки потир, дар госпожи де Кондамен. В те дни, когда он служил перед алтарем с вышитым ее руками покровом, Марта ощущала такую глубинную радость, что содрогалась, произнося слова молитв, будто руки священника касались не ткани, а ее самой. Марта жаждала иметь собственную часовню – богато отделанную, такую, где она могла бы в одиночестве принимать у себя Всевышнего.

Роза не только выслушивала эти стенания, но и ухитрялась добывать для Марты деньги. Она тайком продала лучшие фрукты из сада, избавилась от кучи старой мебели с чердака, заработала триста франков и с торжествующим видом отдала их хозяйке, которая крепко обняла старую служанку.

– До чего же ты добра, до чего добра! – приговаривала она, обращаясь к Розе на «ты», как к родственнице. – Уверена, что он ничего не заметил?.. Позавчера я приглядела на улице Орфевр кувшинчики чеканного серебра, невероятно изящные, за двести франков… Поможешь мне? Не хочу идти туда сама, меня могут увидеть. Пусть твоя сестра сходит и купит их, а ночью принесет сюда и передаст тебе через кухонное окно.

Покупка кувшинчиков стала для Марты запретным приключением, позволившим ей вкусить неведомые доселе радости. Три дня она держала их в шкафу, под стопками белья, а когда вручала священные сосуды аббату Фожа в ризнице церкви Святого Сатурнина, то дрожала всем телом и едва могла вымолвить слово. Он по-дружески попенял ей, потому что совсем не ценил подарки, а о деньгах говорил со спесью сильного человека, жаждущего одного – власти над людьми. В первые два года нищенского существования в доме Муре, когда они с матерью сидели на хлебе и воде, аббат ни разу не занял у хозяина дома даже десяти франков.

Оставшиеся сто франков она надежно спрятала, с несвойственным ей скопидомством рассчитывая, на что их употребить, и каждое утро заново решала, что именно она купит. И вот, когда Марта мучилась этими сомнениями, Роза передала своей хозяйке, что с ней хочет переговорить наедине госпожа Труш. Олимпия часами торчала на кухне и так подружилась с кухаркой, что нередко одалживала у нее сорок су, дабы не подниматься к себе за якобы забытым кошельком.

– Сходите к ней и поговорите без помех… Они приличные люди и очень привязаны к господину кюре. Жизнь у них была несладкая, госпожа Труш такого мне понарассказала, что просто сердце разрывается.

Марта застала сестру аббата в слезах. Та поведала, что они с мужем всегда страдали из-за своей доброты и доверчивости, что в Безансоне влезли в долги по милости бесчестного компаньона, а теперь кредиторы в ярости и сегодня утром прислали письмо, в котором грозятся пожаловаться мэру и епископу Плассана.

– Я все могу вынести, – всхлипывала женщина, – даже голову готова сложить на гильотине, лишь бы не опозорить брата… Он столько для нас сделал! Фожа небогат, ни к чему тревожить его, ведь он все равно ничем не поможет… Господь милосердный, ну как же мне помешать тому злому человеку?! Я сгорю со стыда, если мэр и епископ получат донос на нас, а мой брат просто умрет!

Глаза Марты наполнились слезами, она побледнела, сжала руки Олимпии и, не дожидаясь просьб, предложила ей сто франков.

– Знаю, сумма невелика, но, возможно, это отведет угрозу? – дрожащим голосом спросила она.

– Сто франков, сто франков, – повторяла госпожа Труш. – Ах, он этим не удовольствуется!

Марта была в отчаянии, уверяла, что больше у нее нет, и в порыве откровенности рассказала о кувшинчиках. Не купи она их, смогла бы одолжить триста франков! Глаза Олимпии загорелись.

– Триста франков! Да, их как раз хватило бы, – затараторила она. – Вы куда больше уважили бы моего братца, если бы обошлись без такого подарка, тем более что стоять эти безделушки будут в церкви. Вы и вообразить не сумеете, сколько дивных вещиц подносили ему безансонские дамы! Он ничуть не обогатился… Больше не тратьте деньги попусту, спрашивайте совета у меня, я подскажу, кому из попавших в беду стоит помочь. Нет, ста франков будет недостаточно!

Она стенала еще добрых полчаса, а потом, уверившись, что у госпожи Муре и впрямь есть всего сто франков, снизошла до того, чтобы взять их.

– Я отошлю деньги, чтобы хоть ненадолго заткнуть тому человеку рот, но в покое он нас не оставит… Главное, чтобы брат не узнал, не рассказывайте ему ничего, это его уморит… Мужу тоже лучше не знать о наших делишках, этот гордец наделает глупостей, чтобы возместить вам долг. Женщины друг с другом всегда договорятся.

Марта почувствовала себя совершенно счастливой. Теперь у нее появилась новая забота – незаметно ограждать аббата Фожа от грозившей ему опасности. Она часто бывала у Трушей и подолгу обсуждала с Олимпией, как изыскать средства для кредиторов; та рассказала, что на многих векселях стоит подпись аббата и что разразится ужасный скандал, если хоть один из них предъявят в Плассане к взысканию. Олимпия твердила, что общий долг так велик, что цифру невозможно назвать вслух. Марта пыталась выспросить, но сестра Фожа только громко рыдала и трясла головой. Наконец она сдалась, и госпожа Муре обомлела, услышав: «Двадцать тысяч франков!» Было ясно, что такие деньги появятся у нее лишь после смерти мужа.

– Это все, – поспешила уточнить Олимпия, поняв по лицу Марты, что погорячилась. – Мы вздохнем спокойно, если сможем выплатить долг за десять лет, мелкими порциями. Кредиторы будут ждать, сколько потребуется, если станут получать деньги регулярно. Ужасно, что никто не доверяет нам настолько, чтобы ссудить нужную сумму.

Деньги были основным предметом разговоров двух женщин. Олимпия заводила речь об аббате Фожа, объекте обожания госпожи Муре. Она делилась с Мартой интимными подробностями, рассказала, что он боится щекотки и не может спать на левом боку, а на правом плече у него родимое пятно, краснеющее в мае, как настоящая клубничина. Марта счастливо улыбалась и требовала новых деталей о детстве священника. Когда же приходилось вновь вспоминать о деньгах, Марта едва не плакала от бессилия; дело дошло до того, что она начала горько жаловаться Олимпии на мужа. В конце концов та настолько осмелела, что стала называть Муре не иначе как «старым скрягой». Бывало, Труш возвращался из комитета и заставал жену с хозяйкой дома за беседой, но