Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

«Эта чертова дылда смеется над госпожой Муре и аббатом! – подумала жена судьи. – Она слишком тонкая штучка, чтобы осложнять свою жизнь правдивыми признаниями…»

Наконец госпожа де Кондамен удалилась. Марта проводила ее взглядом, будто опасаясь, что она вернется, потом приникла к зарешеченному окошку исповедальни. Госпожа Палок подкралась ближе и вытянула шею, но увидела лишь край темного платья кающейся. С полчаса было тихо, потом в звенящей тишине, изредка нарушаемой сухим скрипом дерева, госпоже Палок почудились сдавленные рыдания. Шпионство прискучило уродливой женщине, но она все не уходила – уж очень ей хотелось увидеть лицо Марты после исповеди.

Аббат Фожа появился первым и раздраженно хлопнул дверцей. Госпожа Муре, еще долго неподвижно сидевшая в тесной кабинке, вышла с опущенной вуалью и выглядела сокрушенной, даже перекреститься забыла.

«Они поссорились, он был суров с ней…» – заключила госпожа Палок и последовала за Мартой до площади Архиепископства. Там, на углу, она проверила, не следит ли кто за ней, и юркнула в дверь дома аббата Фениля.

Марта теперь, можно сказать, жила в церкви Святого Сатурнина, исполняя религиозный долг со всей страстью неофитки. Аббат Фожа не раз отчитывал ее за излишнюю пылкость, позволял причащаться раз в месяц, сам назначал время для молитвы, требовал не замыкаться в благочестии. Марте пришлось долго умолять Фожа, чтобы он разрешил ей присутствовать и на низких мессах. Однажды она призналась, что, искупая какую-то провинность, целый час пролежала на ледяном полу своей спальни, Фожа вышел из себя и заявил, что только исповедник имеет право налагать епитимью. Аббат был почти жесток с Мартой и грозился отослать ее назад к Буррету, если она не смирит чувства.

– Зря я согласился стать вашим духовником, – часто говорил он, – вы не выказываете того смирения, на которое я рассчитывал.

Госпожа Муре упивалась этими выговорами. Та железная рука, что сгибала ее волю и удерживала на краю бездны бесконечного обожания, в котором она хотела утонуть, одновременно подстегивала неутолимое желание. Марта погружалась в любовь постепенно, внезапно останавливалась, угадывая иные глубины и упиваясь долгим путешествием к неведомым радостям. Великое отдохновение души, которое госпожа Муре в самом начале познала в церкви, и отречение от внешнего мира и самой себя сменялись бурным наслаждением и счастьем, которое она мысленно призывала, на которое надеялась. Именно такого счастья она жаждала с молодых лет и обрела лишь в сорок. Это счастье заполняло душу, вознаграждая за прежние бессмысленно прожитые годы. Марта Муре превратилась в эгоистку, вкушающую новые ощущения, расцветавшие, подобно ласкам.

– Проявите доброту, – тихо молила она аббата Фожа. – Ибо я нуждаюсь в этом.

За мягкость и доброту Марта готова была благодарить его на коленях. Фожа умел быть мягким, он говорил с женщиной отеческим тоном, объяснял, почему ей следует держать в узде воображение. «Спаситель не одобряет слишком страстного поклонения…» – втолковывал он. Марта улыбалась, хорошела, молодела и, заливаясь краской, клялась вести себя благоразумно, после чего забивалась в самый темный угол и самозабвенно молилась, простираясь ниц на каменных плитах. Она не стояла на коленях, а едва ли не ползала на них, лепеча жаркие слова; когда же слова иссякали, оставался безмолвный порыв всего ее существа, жаждавшего и не обретавшего Божественного лобзания.

Постепенно менялся и ее характер. Дома она теперь часто бывала колючей. Прежде, когда муж оставлял Марту в покое, она, безразличная и усталая, чувствовала себя счастливой. Но теперь, когда Муре почти никуда не выходил, больше молчал, чем говорил, худел, желтел, он стал ее раздражать.

– Вечно крутится под ногами… – жаловалась она кухарке.

– Вот что я вам скажу, сударыня: хозяин – недобрый человек. Я давно заметила, что он все делает нам назло. Любит ведь поговорить, а сейчас молчит, корчит из себя страдальца, ломает комедию, чтобы нас разжалобить. В душе-то он ярится, но сдерживает себя, лишь бы вы ему не перечили. По мне, так вы правы, что не поддаетесь на его уловки.

Власть Муре над женщинами держалась на деньгах. Ссориться он не желал, чтобы не осложнить свою жизнь еще сильнее, и потому перестал придираться по мелочам, но влезал во все дела и отыгрывался на том, что не давал Марте или Розе каких-нибудь жалких ста су. Роза получала от него сто франков в месяц на еду; вино, оливковое масло, соленья и варенья она брала из домашних запасов. Случалось, что до конца месяца денег не хватало и Роза добавляла из своих. Марте Муре зачастую не давал ничего, и ей приходилось просить кухарку, чтобы та выкроила ей хотя бы десять франков, или брать в долг у матери, чтобы купить новые ботинки, платье или шляпку.

– Муре окончательно рехнулся! – кричала госпожа Ругон. – Не ходить же тебе раздетой по улицам! Я его вразумлю.

– Умоляю, матушка, не делайте ничего, иначе он взбесится. Он вас терпеть не может, а если узнает, что я нажаловалась, совсем распалится! – рыдала Марта. – Я защищала Муре, но дольше молчать не стану… Помните, как раньше он не желал выпускать меня на улицу? Держал взаперти, считал своей вещью. Я ускользнула и больше ни за что не стану его служанкой, поэтому он так жесток. Муре безбожник и эгоист. Злое сердце…

– Боже, боюсь спрашивать… Он ведь не поднимал на тебя руку?

– Пока нет, но до этого скоро дойдет, а пока он во всем меня ограничил. Я пять лет не покупала себе новых сорочек и вчера имела глупость показать ему мои нынешние, штопаные-перештопаные, их и надевать-то стыдно. Он взглянул, пощупал и сказал, что они вполне доживут до следующего года… У меня в кошельке нет ни одного собственного сантима, приходится выпрашивать у Муре двадцать су. А вчера я заняла у Розы два су на нитки, чтобы починить разлезшиеся по швам перчатки.

Марта поведала матери множество мелких оскорбительных деталей, рассказала, как зашивает дратвой обувь, стирает в чайной заварке ленты, чтобы освежить шляпки, замазывает чернилами потертости на единственном шелковом платье. Госпожа Ругон расчувствовалась, возмутилась, пришла в ужас, стала склонять дочь к бунту, назвала Муре чудовищем, Гарпагоном, который, по словам Розы, пересчитывает груши на чердаке и куски сахара в буфетах, то и дело проверяет запасы в кладовой и доедает вчерашний сухой хлеб.

Сильнее всего Марту мучило то, что она не может жертвовать на церковь Святого Сатурнина, а монетки по десять су заворачивает в бумагу и тщательно прячет, чтобы бросить в кружку после воскресной службы. Дамы-патронессы приносят в дар кто кадильницу, кто серебряный крест, кто хоругвь,