Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Марта постепенно словно бы превращалась в другую женщину. Нервная жизнь облагородила ее, лишив мещанской толстокожести и каменного безразличия, взращенного пятнадцатью сонными годами за марсельским прилавком. Все это медленно, но верно плавилось в огне благочестия. Она стала лучше одеваться, а по четвергам охотно общалась с гостями в салоне матери.

– К госпоже Муре возвращается молодость, – удивлялась госпожа де Кондамен.

– Вы правы, – соглашался доктор Поркье, качая головой. – Для нее время будто обратилось вспять.

Несколько месяцев Марта была хороша какой-то удивительной красотой. Она постройнела, румянец не сходил с ее щек, великолепные черные глаза сияли. Госпожа Муре всем своим существом излучала жизненную энергию. В сорок лет давно забытая молодость разгоралась в этой женщине, как всемогущий пожар. Марта ежечасно ощущала потребность в молитве и, перестав слушаться аббата Фожа, стирала в кровь колени на плитах пола церкви Святого Сатурнина, черпала силу в песнопениях, умилялась виду сверкающих монстранцев[110], ярко освещенных часовен, алтарей и священников, сияющих, точно звезды, среди бархатной темноты нефа. Марта словно бы испытывала ненасытный голод по ореолам и нимбам, терзавший ее грудь и опустошавший мозг. Она жестоко страдала, если не утоляла свою страсть, вслушиваясь в шепот исповедален, трепеща от звуков органа и едва не теряя сознание в экстазе причастия. Тогда Марта переставала чувствовать боль, отлетала от земли, кончалась без мук и становилась чистым пламенем, питаемым любовью.

Аббат Фожа стал вдвое суровее и с трудом сдерживал порывы Марты. Он удивлялся страстному пробуждению ее натуры, жаждавшей любви и гибели. Он снова стал задавать ей вопросы о детстве, расспросил госпожу Ругон, остался недоволен собой и погрузился в задумчивость.

– Хозяйка на тебя жалуется, – говорила аббату мать. – Почему бы ей не ходить в церковь, когда она сама захочет?.. Не раздражай женщину, которая так добра к нам.

– Она себя убивает, – пробормотал священник.

Госпожа Фожа привычным жестом пожала плечами.

– Это ее дело. Всяк развлекается как умеет. Лучше уморить себя молитвами, чем обжорством, как мерзавка Олимпия… Смягчи свой нрав, иначе жизнь в этом доме превратится в ад.

Однажды в ответ на очередную попытку дать ему совет Фожа мрачно произнес:

– Эта женщина может стать помехой моим планам.

– Она? – изумилась старуха. – Она тебя обожает, Овидий! Перестань вечно бранить бедняжку и лепи из нее, как из воска, что пожелаешь. В ненастье она сама понесет тебя в церковь на руках, лишь бы ты не промочил ноги.

Аббат и сам понимал, что должен обращаться с Мартой менее строго, потому как иначе может случиться беда. Он потихоньку снимал запреты, обещал, что разрешит ей уединяться для молитвы, молиться с четками, молиться на каждом стоянии крестного хода и дважды в неделю исповедоваться в церкви Святого Сатурнина. Марта, не слыша больше грозного голоса, укорявшего ее за набожность, как за какой-нибудь порок, решила, что Бог явил ей свою милость. Она чувствовала райское блаженство, томление, часто плакала, у нее случались нервные припадки, после которых она ощущала такую слабость, будто жизнь вытекла из нее вместе со слезами. Роза укладывала ее в кровать, и она часами лежала как мертвая, с плотно сжатыми губами и приоткрытыми глазами.

Как-то раз кухарке померещилось, что хозяйка отходит, но она и не подумала позвать затворника Муре, а кинулась к аббату Фожа и упросила спуститься в комнату Марты, сама же побежала за эфиром, оставив священника наедине с лежавшей поперек кровати женщиной. Аббат взял руки Марты в свои, и она вдруг вскинулась, что-то судорожно залепетала, а потом узнала его, залилась краской, откинула голову на подушку и ухватилась за край одеяла, словно решила натянуть его повыше.

– Вам лучше, дитя мое? – спросил Фожа. – Вы нас очень напугали.

Марта разрыдалась, не имея сил ответить, и уткнулась лицом в руки священника.

– Я слишком счастлива, чтобы чувствовать боль, – едва слышно выдохнула она. – Позвольте мне плакать, слезы моя отрада. Как вы добры, что пришли! Я так долго ждала, я призывала вас.

Голос женщины слабел, превращался в жаркий шепот.

– Кто наделит меня крыльями, чтобы лететь к вам? Моя душа вдали от вас пребывает в нетерпении, без вас она томится, страстно желает наполниться вами, о Господь мой, мое единственное благо, утешение, нежность моя, сокровище, счастье и жизнь, мой Бог и мое все…

Марта улыбалась, лепеча горячечные откровения своей вожделеющей плоти. Она молитвенным жестом складывала руки, строгое лицо Фожа виделось ей в сиянии нимба. Прежде аббату всегда удавалось останавливать срывающиеся с губ Марты признания, но сейчас он испугался, резко отнял у нее руки, отодвинулся и произнес властным тоном:

– Будьте же благоразумны, сударыня! Господь отвергнет ваши молитвы, если ваш рассудок не будет покоен… Сейчас вы первым делом должны позаботиться о своем здоровье.

Вернулась расстроенная Роза – она не нашла эфир. Фожа велел ей сесть у кровати и обратился к Марте почти нежно:

– Не терзайте себя. Господь по достоинству оценит вашу любовь. В должный час Он снизойдет к вам и наполнит душу вечным блаженством.

Аббат вышел, оставив Марту совершенно счастливой, словно бы воскресшей из мертвых. С этого дня она уподобилась податливой глине, стала ему очень полезной в некоторых деликатных поручениях к госпоже де Кондамен, посещала госпожу Растуаль по первому его желанию. Покорность Марты была абсолютной, она не пыталась понимать – просто повторяла то, что он просил ее передать. Аббат не церемонился, пользуясь ею, как инструментом. Прикажи ей Фожа, она бы и подаяние пошла просить. Если Марта впадала в тревожное состояние и тянула к нему руки, если ее сердце рвалось на части, а губы вспухали от страсти, он одним словом возвращал ее на землю, утверждая, что так угодно Небесам. Она ни разу не посмела возразить, ее и этого мужчину разделяла стена гнева и отвращения. Победив Марту в очередной короткой схватке, аббат пожимал плечами, полный презрения к себе, как тяжеловес, связавшийся с младенцем. Он умывался и отряхивал сутану, как будто невзначай коснулся нечистого животного.

– Куда делась дюжина носовых платков, что подарила тебе госпожа Муре? – спросила его мать. – Бедняжке было бы приятно увидеть их в твоих руках. Она месяц вышивала на каждом твои инициалы.

Он раздраженно отмахнулся:

– Возьмите их себе, матушка. Тем более что они женские. Мне невыносим их аромат!

Марта совершенно подчинилась аббату, сделалась его вещью, а в каждодневной жизни становилась все мелочнее.