Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

class="p1">Россказни о муже, ждущем полуночи, чтобы отходить жену палкой, были призваны раздразнить страсти рыночных торговок. С каждым днем история обрастала жуткими подробностями. Одна святоша заявила, будто Муре одержим, будто он так сильно прикусывает жену за шею, что аббату Фожа приходится троекратно крестить его большим пальцем, – иначе, мол, нечестивец не разожмет зубы. «И тогда, – поддавала она жару, – Муре рушится наземь, а изо рта у него выскакивает огромная черная крыса и сразу исчезает, а куда – никому не известно, ведь дыр-то в полу нет!» Торговец требухой из лавки, что на углу улицы Таравель, запугивал жителей квартала, утверждая, что «этого разбойника вроде как покусала бешеная собака».

Не все горожане поверили в эти байки. К примеру, уважаемые мелкие рантье, гревшиеся на майском солнце на проспекте Совер, над ними потешались.

– Муре не способен ударить женщину, – говорили ушедшие на покой торговцы миндалем. – Он похож на побитую собаку, даже гулять перестал… Наверное, жена морит его голодом.

– Кто знает, кто знает… – задумчиво произносил отставной капитан. – Со мной в полку служил один, которого жена хлестала по щекам за дело и без дела целых десять лет. Однажды она вздумала попинать его ногами, и тут он так разъярился, что едва не придушил ее. Наверное, Муре тоже не любитель пинков.

– Но еще меньше он любит кюре, – зло пошутил кто-то.

До госпожи Ругон какое-то время не доходили все эти сплетни. Она лишь улыбалась в ответ на разнообразные намеки. Но однажды ей нанес визит господин Делангр, они долго беседовали, и Фелисите явилась к дочери, с трудом сдерживая слезы, в полном расстройстве чувств.

– Милая моя девочка! – воскликнула она, обняв ее. – Я потрясена тем, что мне рассказали! Твой муж дошел до рукоприкладства?! Это ведь неправда? Я решительно отвергла такие слухи, ведь я знаю Муре. Да, он дурно воспитан, но не зол…

Марта покраснела: всякий раз, когда с ней заговаривали на эту тему, она чувствовала невыносимый стыд.

– Хозяйка ни за что не пожалуется, сударыня! – с обычной своей дерзостью воскликнула Роза. – Мне бы надо было давно вас предупредить, да я боялась, что она меня выбранит.

Старая дама в горестном отчаянии всплеснула руками.

– Значит, это правда… – прошептала она. – Он тебя избивает? Негодяй!

Она зарыдала:

– Не думала, что доживу до подобного!.. Когда умер его отец, мы окружили этого приказчика заботой!.. Вашего брака хотел Ругон, я говорила, что он мне не нравится, у него взгляд бегающий. Он никогда не был с нами хорош и в Плассан вернулся из Марселя только затем, чтобы хвастаться своими накопленными грошами. Благодарение небесам, мы в его помощи не нуждаемся, вот он и бесится. Ума у него маловато, да и завистлив он страшно, потому и отказывался бывать на моих четвергах… Я не оставлю тебя в лапах этого изверга, доченька. В нашей стране все еще есть закон!

– Умоляю вас успокоиться, мама, люди преувеличивают, – едва слышно произнесла Марта.

– Она готова его защищать! – прошипела кухарка.

В этот момент из глубины сада появились аббат Фожа и Труш.

– Я несчастная мать, господин кюре! – Госпожа Ругон повысила голос, играя на публику. – У меня одна дочь, и вот я узнаю, что бедняжка выплакала все глаза… Вы живете в одном доме, так утешьте и защитите ее.

Аббат молча смотрел на старую женщину, пытаясь понять причину столь неожиданного горестного проявления чувств.

– У меня была встреча с человеком, чье имя я не могу назвать, – продолжила госпожа Ругон, глядя священнику в глаза. – То, что он рассказал, повергло меня в ужас… Господь свидетель, я вовсе не хочу оклеветать зятя, но у меня есть долг перед дочерью! Разве не святая обязанность матери защищать своего ребенка? Муре – мерзавец, он дурно обращается с женой, стал притчей во языцех в Плассане, участвует во всех сомнительных делах… Сами увидите: как только начнутся выборы, Муре ввяжется в политику! В прошлый раз он возглавлял отребье из предместий… У меня разорвется сердце, сударь!

– Господин Муре не потерпит нравоучений от постороннего… – Аббат покачал головой.

– Но я не могу отдать дочь на растерзание подобному человеку! – воскликнула госпожа Ругон. – Я не позволю ему опозорить нас… Правосудие – не пустое слово!

Труш воспользовался возникшей паузой и подал неожиданную реплику:

– Господин Муре – сумасшедший.

Фраза прозвучала как приговор, и взгляды присутствующих обратились к зятю Фожа.

– Голова у него слабая, – продолжил Труш. – Вы в глаза ему посмотрите, и сами все поймете… Мне неспокойно… Я знал в Безансоне человека, обожавшего свою дочь, который однажды ночью убил ее, не понимая, что делает.

– Хозяин давно умом двинулся, – высказала свое мнение Роза.

– Какой ужас! – вскрикнула госпожа Ругон. – Вы правы, при нашей последней встрече он показался мне каким-то… не таким. Большим умом Господь его не наградил, а теперь и вовсе… Бедняжечка моя, обещай больше ничего не скрывать от меня, я ведь теперь глаз не смогу сомкнуть. Если твой муж позволит себе хоть самую малость, не молчи… Безумцев нужно держать в лечебнице!

Старая дама удалилась. Труш, оставшийся наедине с аббатом, гаденько хихикнул, обнажив черные зубы.

– Хозяйка должна поставить за меня большую свечку, – пробормотал он. – Пусть теперь брыкается по ночам в свое удовольствие.

Священник помрачнел и отвел взгляд, а потом пожал плечами и отправился в дальнюю беседку читать молитвенник.

XVIII

По воскресеньям по старой коммерсантской привычке Муре выходил прогуляться в город, изменяя одиночеству, в котором упорно замыкался из-за некоего подобия стыда. Так человек совершает машинальные действия, не понимая, что его к этому побуждает. Утром он брился, надевал белую рубашку, чистил сюртук и шляпу, а после завтрака каким-то неведомым образом оказывался на улице и шел по ней мелкими шажками, заложив руки за спину и выглядя очень спокойным.

В один из таких дней он увидел на противоположной стороне улицы Баланд Розу, что-то живо обсуждавшую с прислугой Растуалей. Поняв, что их заметили, кухарки умолкли, но так странно при этом на него посмотрели, что Муре решил проверить, не торчит ли у него из заднего кармана уголок носового платка. На площади Супрефектуры Муре обернулся: женщины все еще разговаривали, и Роза при этом изображала шатающегося пьяницу, а ее собеседница хохотала до слез. «Я слишком быстро иду, они смеются надо мной», – подумал он и замедлил шаг.

На улице Банн, ближе к рынку, хозяева лавок выходили на порог и провожали его взглядами, их глаза сверкали жадным любопытством. Муре кивнул мяснику, и тот так