Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Ждете, чтобы я вам уши надрал? – крикнул он, шагнув к ним.

Ребята со смехом, воплями и обезьяньими ужимками разбежались в разные стороны. Залившийся краской Муре почувствовал, что смешон, сделал над собой усилие, чтобы успокоиться, и неторопливо продолжил свой путь. Он с ужасом думал о том, как будет переходить через площадь Супрефектуры, как минует окна дома Ругонов со сворой наглых мальчишек на хвосте. Он заметил тещу, которая вместе с госпожой де Кондамен возвращалась с вечерней службы, и тут же свернул в проулок, чтобы не встречаться с ними.

– Гоните его! Гоните! – кричали малолетние негодяи.

У Муре на лбу выступила испарина, он то и дело спотыкался о булыжники и, к своему ужасу, услышал, как госпожа Ругон сказала жене главного лесничего:

– Боже, какой стыд! Только посмотрите на этого беднягу! Дольше терпеть нельзя.

Муре не выдержал и кинулся бежать. Он опрометью мчался вперед, гонимый по пятам шайкой малолетних стервецов, которых было уже не меньше дюжины, пока не оказался на улице Баланд. Ему казалось, что лавочники, рыночные торговки, члены клуба, гуляющие по бульвару, Ругоны, Кондамены – весь Плассан! – собрались тесной толпой на крутом спуске и смеются над ним. Мальчишки топали, перескакивали с камня на камень, завывали, как спущенные со сворки охотничьи псы.

– Лови его! – вопили они.

– Ну и сюртук у него, ха-ха-ха!

– Бегите на улицу Таравель и перехватите его!

– Скорее, скорее!

До смерти напуганный Муре из последних сил рванулся к дверям своего дома, но подвернул ногу, рухнул на тротуар и несколько секунд лежал неподвижно. Мальчишки с торжествующими воплями взяли его в кольцо, а самый маленький приблизился и с важным видом кинул в него гнилой апельсин, попав в левый глаз. Муре с трудом поднялся и вошел в дом, даже не отряхнувшись. Розе пришлось разогнать паршивцев метлой. С этого воскресенья весь Плассан записал Муре в психопаты. Люди пересказывали друг другу поразительные вещи, утверждали, что он дни напролет сидит взаперти в пустой комнате, где уже год никто не прибирался, а известно это стало от кухарки, прослужившей в семье четверть века. Что, скажите на милость, можно делать в пустой комнате?! Выдвигались различные предположения. Кухарка якобы утверждала, что ее хозяин «играет в мертвеца», и квартал ужасался. На рынке свято верили, что Муре прячет там гроб, с утра до вечера лежит в нем с открытыми глазами, сложив руки на груди, и получает от этого занятия удовольствие.

– Он давно был на краю безумия, – утверждала во всех лавках Олимпия. – Его состояние ухудшалось, он становился все печальней, все время забивался в темные углы – ну, как больное животное. Я в первый же день в его доме сказала мужу: «А хозяин-то совсем плох…» Вид у него был мрачный, глаза – желтые, он быстро сдавал, стал до ужаса странным… Пересчитывал кусочки сахара, запирал хлеб, жена даже пары обуви себе купить не могла… Мне жаль бедняжку до глубины души, ей тяжело приходится! Вообразите жизнь с маньяком, который разучился прилично вести себя за столом, швыряет салфетку посреди обеда и сбегает, как шальной, размазав еду по тарелке… Знали бы вы, до чего он привередлив! Устраивает сцены из-за горшочка горчицы, ни с того ни с сего вцепляется людям в горло… Я много чего могла бы рассказать, да совесть не позволяет.

Распалив жгучий интерес слушателей, Олимпия понижала голос и начинала отнекиваться:

– Не мое это дело… Госпожа Муре – святая и страдает с истинно христианским смирением, у нее свое к нему отношение, будем же его уважать… А ведь он пытался перерезать ей горло бритвой!

Госпожа Труш все время повторяла одну и ту же историю, и мужчины гневно сжимали кулаки, а женщины восклицали: «Удавить мерзавца!» Того, кто не готов был поверить в сумасшествие Муре, просили найти разумное объяснение жутким ночным сценам в супружеской спальне. Только безумец может вести себя подобным образом. Во всех этих жутких пересудах был какой-то намек на тайну, и это способствовало тому, что в течение месяца слухи только разрастались. А на улице Баланд, вопреки россказням Олимпии, воцарился мир, ночи проходили спокойно. Марта очень нервничала, когда близкие призывали ее быть как можно осторожнее.

– Хотите поступать по-своему, да, сударыня? – кипятилась Роза. – Вот увидите, он не успокоится, и мы однажды утром найдем ваше остывшее тело.

Госпожа Ругон теперь бывала у дочери через день – входила с озабоченным видом и уже в прихожей начинала расспрашивать Розу:

– Ну как, ничего не стряслось?

Увидев Марту, она порывисто обнимала ее с горячечной нежностью, как будто не чаяла еще хоть раз застать дочь в живых.

– Я не сплю по ночам и вздрагиваю при каждом звонке – пугаюсь, что пришли сообщить о несчастье! – жаловалась она и добавляла: – Этак жить невозможно…

Марта уверяла мать, что никакой опасности нет, и госпожа Ругон восклицала, с восхищением глядя на дочь:

– Ты – ангел! Не будь меня рядом, покорно дала бы убить себя. Не беспокойся, я за тобой присматриваю и уже приняла меры. Если муж хоть пальцем тебя тронет, будет иметь дело со мной.

В детали госпожа Ругон не вдавалась. Правда же заключалась в том, что она нанесла визиты всем, кто был наделен хоть какой-то властью, поведала о своих горестях мэру, супрефекту, председателю суда – о, совершенно конфиденциально! – и взяла с них клятву молчать.

– Я обращаюсь к вам как отчаявшаяся мать, – говорила она со слезами в голосе, – и доверяю вам честь и достоинство моей бедной девочки. Муж сляжет, если эта история выйдет наружу, но я не могу просто сидеть и ждать рокового события… Дайте совет, скажите, как мне поступить.

Собеседники Фелисите проявляли чуткость и понимание, успокаивали ее, обещали скрытно приглядывать за госпожой Муре и вмешаться при малейшем признаке опасности. Особенно настойчива она была с Пекёром де Соле и Растуалем, соседями ее зятя, которые в случае чего успели бы прийти на помощь Марте быстрее всех.

История о безумном убийце, чья ярость просыпается в полночь, очень оживила атмосферу собраний в саду Муре, на которых встречались представители двух лагерей. Аббат Фожа был нарасхват. В четыре он выходил из дома и со всей возможной учтивостью общался в беседке с посетителями, никак себя не выпячивал, сам говорил мало, больше кивал. В первое время драму в доме если и упоминали, то намеками, но в один из вторников Маффр, с опаской поглядывавший