Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

«сапожника Муре». Собравшиеся веселились, исподтишка приглядываясь друг к другу, и прикидывали политическое соотношение сил. По некоторым признаниям председателя его друг господин де Бурде догадался, что между супрефектурой и умеренной оппозицией может быть заключено молчаливое соглашение насчет его кандидатуры, чтобы нанести республиканцам позорное поражение. Де Бурде все язвительнее высказывался о маркизе де Лагрифуле, беря на заметку малейшие промахи аристократа в Палате депутатов. Делангр нечасто бывал на «беседочных посиделках», ссылаясь на дела в мэрии, а каждую новую гадость бывшего префекта, сказанную о маркизе, встречал с тонкой улыбкой.

– Теперь, господин кюре, вам остается только похоронить этого дворянина, – прошептал он как-то раз на ухо аббату Фожа.

Наделенная тончайшим слухом госпожа де Кондамен повернула голову и с лукавой улыбкой приложила палец к губам.

Аббат больше не пресекал разговоры о политике, а иногда даже высказывался за союз честных и набожных умов. Все – Пекёр де Соле, Растуаль, де Бурде и Маффр – наперебой поддерживали эту идею: благонамеренные граждане легко договорятся между собой и будут дружно трудиться во славу великих принципов, без которых не может существовать никакое общество! Потом завязывался разговор о собственности, семье и религии, иногда звучало имя Муре, и господин де Кондамен замечал, пожимая плечами:

– Я дрожу от страха за жену, когда она отправляется сюда! Да-да, мне страшно! Если этот человек останется на свободе, на выборах будет много сюрпризов!

Каждое утро Труш запугивал аббата Фожа, сообщая ему тревожные новости: будто бы все рабочие из старого квартала проявляют повышенное внимание к дому Муре, хотят увидеть его, убедиться, что он здоров, посоветоваться с ним.

Чаще всего священник в ответ пожимал плечами, но потом наступил день, когда Труш вышел от зятя с донельзя довольным видом, расцеловал Олимпию и воскликнул:

– Дело сделано, малышка!

– Он дал разрешение? – спросила она.

– Предоставил свободу… Мы прекрасно устроимся, когда этого здесь не будет.

Олимпия подпрыгнула на кровати – она лежала под одеялом – и расхохоталась звонко, как маленькая девочка.

– И все станет нашим, так?.. Я выберу другую комнату, буду гулять по саду и готовить в кухне первого этажа… Братец нам обязан – твоя помощь неоценима!

Вечером Труш только в десять явился в кафе, где встречался с Гийомом Поркье и другими светскими молодыми людьми Плассана. Его опоздание вышутили, намекнув, что он, видимо, прогуливался по крепостной стене с какой-нибудь плутовкой из приюта. Обычно эти намеки льстили ему, но на сей раз он даже не улыбнулся, сказав, что у него были дела, причем очень серьезные. К полуночи, как следует выпив, Труш пришел в благостное настроение и у него развязался язык. Он стоял, прислонясь к стене, безуспешно пытался раскурить трубку и бормотал, почему-то обращаясь к Гийому на «ты»:

– Видел сегодня вечером твоего отца, он добрый малый и честный человек… Мне требовалась одна бумага, и твой папаша любезно мне ее выдал. Ну, поначалу он не хотел, дело, мол, семейное. А я сказал, что представляю семью и имею поручение от мамаши. Ты знаешь, она порядочная женщина, и ей понравилось, как мы все устроили. Можешь пощупать документ, он у меня в кармане…

Гийом не отрываясь смотрел на Труша, скрывая жгучее любопытство за недоверчивой усмешкой.

– Я говорю правду, бумага в кармане… Чувствуешь?

– Да, газету… – хмыкнул молодой человек.

Труш фыркнул, вытащил из кармана сюртука большой конверт и положил его на стол, между чашками и стаканами. Гийом протянул руку, но Труш прихлопнул конверт ладонью, чтобы подразнить молодого человека, а потом расхохотался, как от щекотки. В конверте лежало подробнейшее заключение доктора Поркье о душевном здоровье господина Франсуа Муре, плассанского домовладельца.

– Так его запрут? – спросил Гийом, возвращая документ зятю Фожа.

– Это не твое дело, малыш! – проявил бдительность Труш. – Бумажка предназначается только жене. Я ее друг и всего лишь оказываю услугу. Она поступит, как захочет… Ну не ждать же бедняжке, когда ее угробят!

Когда хозяин наконец выставил последних посетителей за дверь, Труш был пьян до изумления, и Гийому пришлось довести его до улицы Баланд. По дороге тот пытался прилечь на каждую скамейку проспекта Совер, а на площади Супрефектуры разрыдался и залепетал:

– У меня больше нет друзей, потому что я беден и всеми презираем. Ты вот хороший мальчик. Когда мы станем хозяевами в доме, будешь пить с нами кофе. А аббата, если вздумает мешать, отправим к этому… Фожа важничает, но не так уж он и хитер; если захочу, в момент заморочу ему голову… Ты ведь теперь мой настоящий друг, так ведь? Муре конец, а мы будем попивать его вино.

Затолкав Труша в дом, Гийом пересек спящий Плассан, остановился перед особняком мирового судьи и тихо свистнул, подав сигнал. Братья Маффр, посаженные отцом под замок, открыли окно второго этажа и спустились вниз по решеткам, защищавшим стекла на первом. Так они каждую ночь отправлялись развратничать в обществе Поркье-младшего.

Они молча добрались до темных улочек на окраине города, и Гийом сообщил приятелям:

– Ну все, если отец снова пригрозит отправить меня за непослушание в какую-нибудь унылую дыру, у меня найдется достойный ответ… Спорим, что меня примут в клуб, как только я захочу?

Они заключили пари и бесшумно скользнули в дверь желтого дома с зелеными ставнями, стоявшего в глубине тупика возле вала.

Следующей ночью у Марты случился ужасный припадок. Утром она была на долгой службе, которую Олимпия захотела непременно достоять до конца, и очень устала, а вскоре после того, как легла спать, дом огласился душераздирающими криками. Прибежавшие нашли ее рядом с кроватью: она лежала с рассеченным лбом. Муре стоял на коленях среди сбившихся простыней, его била крупная дрожь.

– Ну вот, он все-таки ее прикончил! – крикнула кухарка.

Она выпихнула хозяина из спальни в одной ночной сорочке, загнала в кабинет, расположенный через площадку, и швырнула туда матрас и одеяла, а Труш побежал за доктором Поркье. Тот перевязал Марте голову, заявив: «На два сантиметра ниже – и удар вышел бы смертельный!» Закончив, он вышел в прихожую и объявил, что надо действовать, поскольку буйнопомешанный муж представляет угрозу для жизни госпожи Муре.

Назавтра Марта не вставала с постели. Женщине все еще чудилась железная рука, разрубающая ей череп пылающим мечом. Роза наотрез отказывалась впустить Муре в спальню. Она подала ему завтрак в кабинет, поставив поднос на пыльный стол. Он ничего не съел. Сидел и тупо смотрел в тарелку, когда кухарка привела в комнату трех мужчин в черном.

– Вы врачи? – спросил он. – Как моя жена?

– Ей лучше, – ответил один из докторов.