Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

бесповоротно за ним закрепилась репутация терпимого человека, после того как он со всем возможным добродушием высказался за прием в члены клуба Гийома Поркье (тот повторно подал заявление). «Я виделся с молодым человеком, он пришел в церковь, на общую исповедь, и я отпустил ему грехи. Господь милостив… Гийом сорвал несколько вывесок в Плассане и наделал долгов в Париже, но это не причина относиться к нему как к прокаженному».

Новый член клуба с хитрой усмешкой сказал братьям Маффр:

– С вас две бутылки шампанского… Теперь-то вы убедились, что кюре пляшет под мою дудку… Я знаю его слабые места, и он ни в чем не может мне отказать.

– Не сказать, чтобы он так уж тебя любил, – заметил Альфонс. – А смотрит ох как недобро…

– Я слишком сильно на него нажал… Увидите, скоро мы станем лучшими друзьями.

Могло показаться, что Фожа и впрямь привязался к Поркье-младшему, он часто повторял: «Этому юноше требуется железная рука, но в бархатной перчатке». Гийом за короткое время стал в клубе душой общества: он придумывал игры, поделился рецептом пунша с вишневкой, опекал юнцов, прогуливавших занятия в коллеже. Обаятельная порочность Гийома сделала его очень влиятельным. Над бильярдной звучал орган, а он попивал пиво и веселил непристойными анекдотами сыновей плассанской знати. Постепенно многие члены клуба превратились в записных хулиганов, но Фожа будто ничего не слышал и не видел. Гийом называл его «башковитым деятелем».

– Аббат станет епископом, как только захочет. Он уже отказался от одного прихода в Париже, потому что думает остаться в Плассане, ему полюбился наш город… Я бы сделал его депутатом, уж он-то сумел бы защитить наши интересы в Палате! Беда в том, что он никак не соглашается – из скромности… Ладно, начнутся выборы, будем с ним советоваться. Он не промахнется!

Люсьен Делангр с большим почтением относился к аббату Фожа. Вокруг него сплотились серьезные молодые люди, не примкнувшие к компании Гийома Поркье. Люсьен и аббат Фожа часто шли в клуб вместе и увлеченно беседовали, а войдя, тут же умолкали.

После кафе, находившегося в бывших погребах монастыря францисканцев, аббат неизменно отправлялся в приют Пресвятой Девы Появлялся он там во время перемены и с улыбкой выходил на крыльцо, где его тотчас окружали воспитанницы, желавшие получить припасенные для них в карманах иконки, четки и образки. Старших девочек он по-отцовски трепал по щечкам, советуя быть благоразумными, и негодницы исподтишка ухмылялись. Частенько монахини жаловались ему, что вверенные их попечению дети дерутся, таскают друг друга за волосы и делают кое-что и похуже… Однако он считал все это лишь шалостями, а самых неугомонных бранил в часовне и даже внушал им некоторую покорность. Если же прегрешение казалось аббату более серьезным, он беседовал с родителями, которые затем уходили домой, тронутые его добротой. Вот так воспитанницы приюта завоевали для него сердца плассанских бедняков. По вечерам они рассказывали близким о господине кюре необыкновенные вещи. Случалось, девочки лупцевали друг дружку в каком-нибудь темном углу, выясняя, кого из них он любит сильнее.

«Эти маленькие мерзавки и их родные отдадут на выборах две-три тысячи голосов за нужного нам депутата…» – думал Труш, глядя из окна кабинета, как аббат Фожа общается с подопечными. Он решил предложить свою помощь в деле завоевания «сердец этих малышек», но священника насторожили его масляные взгляды, и он запретил родственнику показываться во дворе. Труш довольствовался тем, что за спиной монахинь кидал «малышкам» разные вкусности, как будто крошил хлеб воробьям. Больше всего ему нравилось бросать конфеты в передник рослой белокурой дочери кожевника, у которой в тринадцать лет были плечи зрелой женщины.

День аббата Фожа не заканчивался в приюте, ему еще предстояло нанести короткие визиты дамам из высшего общества. Госпожа Растуаль и госпожа Делангр встречали его восхищенными улыбками, повторяли за ним только что не каждое слово, а потом всю неделю обсуждали между собой разговор с ним. Ближе всех он сошелся с госпожой де Кондамен, которая держалась с ним до фамильярности любезно, с самоуверенностью красивой женщины, не сомневающейся в своем всемогуществе. Говоря с аббатом, госпожа де Кондамен понижала голос, бросала на собеседника многозначительные взгляды, одаривала его особыми улыбками и всем своим видом показывала, что между ними заключен тайный союз. Стоило Фожа прийти, как она взмахом ресниц отсылала мужа прочь. «Заседание правительства открыто», – шутил главный лесничий и с философским спокойствием седлал лошадь.

Внимание священника к Октавии привлекла госпожа Ругон.

– Ее приняли здесь еще не все, – объясняла она, – но эта женщина очень умна, хоть и выглядит кокетливой красоткой. Можете быть с ней откровенны, она окажется очень полезной, когда настанет время раздачи должностей и наград… Один добрый друг – он живет в Париже – по первой же просьбе присылает ей «красную ленточку».

Госпожа Ругон была так умела и ловка, что ухитрялась оставаться в тени, и красавица Октавия стала самой активной союзницей аббата Фожа, завоевывая для него расположение своих друзей и друзей своих друзей. Каждое утро она выезжала, чтобы вести агитацию с помощью одного только изящного приветствия, посланного кончиками затянутых в перчатки пальцев. Основное внимание она уделяла женам буржуа, удесятеряя тем самым влияние слабого пола, поскольку с первых своих шагов в узком мирке Плассана аббат понял, что без дам ему не обойтись. Именно госпожа де Кондамен укротила чету Палоков, бросив этим уродцам жирную подачку, и они оставили семейство Муре в покое.

– Вы нас так и не простили, сударыня? – поинтересовалась она как-то при встрече у жены судьи. – О, вы не правы! Друзья хлопочут о вас и готовят вам сюрприз.

– Как же, сюрприз, наверняка очередная каверза против нас! – с обидой воскликнула госпожа Палок. – Никто больше не посмеется над нами, я пообещала себе не высовываться.

Госпожа де Кондамен улыбнулась:

– Что, если господин Палок будет награжден?

Жена судьи онемела от неожиданности. Ударившая в лицо темная кровь сделала ее еще уродливее.

– Это какая-то шутка, – срывающимся голосом произнесла она, – затеянная против нас интрига… Если так, я буду ненавидеть вас до своего последнего вздоха.

Прекрасная Октавия поклялась, что сказала чистую правду. Представление к награде – дело решенное, но «Монитёр» поместит объявление только после выборов: правительство не хочет, чтобы кто-то думал, будто оно покупает голоса должностных лиц. И госпожа де Кондамен намекнула на роль аббата Фожа в присвоении долгожданной награды и на его разговор с супрефектом.

– Получается, муж был прав… – пробормотала госпожа Палок в полном смятении чувств. – Он давно делает мне чудовищные сцены, требует, чтобы я принесла извинения аббату. Я