Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Муре, и прибегала утешать хозяйку, стоило той застонать. Этой ночью она, не успев еще раздеться, услышала хрипы Марты и нашла ее на сбившейся в комок простыне, с глазами, округлившимися от ужаса; она прижимала ко рту кулаки, чтобы заглушить крик. Роза заговорила с хозяйкой как с маленькой, раздвинула шторы, заглянула под кровать и комод и поклялась, что там никого нет. Такие приступы паники обыкновенно заканчивались каталептическими припадками, когда Марта становилась как мертвая и лежала, запрокинув голову, с открытыми глазами.

– Все мучения из-за хозяина, – бормотала служанка, укладываясь спать.

На следующий день ожидался визит доктора Поркье: он посещал госпожу Муре регулярно, два раза в неделю. Закончив осмотр, врач добродушно похлопал Марту по руке и произнес любезно-оптимистичным тоном:

– Успокойтесь, сударыня, ничего страшного не происходит… Вы немножко кашляете? Это застарелая простуда. Мы вылечим вас микстурами и сиропами.

Марта жаловалась на сильные боли в спине и груди, глядя Поркье в глаза и пытаясь угадать по его выражению лица и манере обхождения невысказанное.

– Я боюсь сойти с ума! – с рыданием произнесла она.

Он улыбнулся, надеясь успокоить пациентку, но один его вид всегда приводил ее в состояние тревоги, она испытывала ужас перед этим учтивым и мягким человеком. Часто Марта запрещала впускать доктора, клялась, что здорова и не нуждается в его услугах. Роза пожимала плечами, но доктора все-таки впускала, а он перестал говорить с Мартой о болезни и вел себя, как светский посетитель.

Уходя, Поркье столкнулся с вернувшимся из церкви Святого Сатурнина Фожа, и тот спросил его о состоянии Марты.

– Иногда наука оказывается бессильной, нам приходится уповать на милости судьбы, а они безграничны… Госпожа Муре пережила тяжкие испытания, но я далек от фатального приговора… Легкие поражены несильно, а здешний климат благоприятствует исцелению.

Доктор пустился в рассуждения о лечении грудных хворей в плассанском округе. Он писал об этом брошюру – нет-нет, не для публикации, он ведь не ученый, а для того, чтобы прочесть ее нескольким близким друзьям.

– Вот почему я полагаю, что мягкий климат, ароматические лечебные растения и целебная вода из источников с окрестных холмов способствуют полному излечению легких, – закончил Поркье.

Священник слушал молча, с суровым видом, а потом сказал:

– Не могу с вами согласиться… Госпоже Муре Плассан категорически противопоказан… Почему бы вам не отправить ее на зиму в Ниццу?

– В Ниццу?! – озадаченно переспросил доктор.

Несколько мгновений он молча смотрел на Фожа и вдруг согласился:

– Милой Марте и впрямь будет полезен климат Ниццы. В ее состоянии нервного перевозбуждения перемена места окажет благотворное воздействие. Я, пожалуй, порекомендую ей совершить такую поездку… Вы подали мне замечательную идею, господин кюре!

Поркье откланялся – пора было навестить госпожу де Кондамен, чьи мигрени очень его волновали. Назавтра за обедом Марта говорила о своем враче весьма резко и клялась, что откажется от его услуг.

– Из-за него я делаюсь больной, – утверждала она. – Вообразите, сегодня он посоветовал мне куда-нибудь уехать!

– Я совершенно с ним согласен, – откликнулся аббат Фожа, складывая салфетку.

Бледная как смерть Марта прошептала, глядя на него в упор:

– Итак, вы тоже отсылаете меня из Плассана… Но я умру в чужом краю, вдали от привычной жизни, от тех, кого люблю!

Священник встал, собираясь выйти из столовой, но потом передумал, подошел к Марте и сказал с улыбкой:

– Друзья желают одного – чтобы вы были здоровы. Зачем же упрямиться?

– Нет, я не хочу! Не хочу, вы слышите?! – воскликнула она, в ужасе отпрянув от аббата.

Противостояние длилось недолго. Лицо аббата побагровело от гнева, он скрестил руки на груди, словно боялся не сдержаться и ударить женщину.

Марта вжалась в стену, дрожа от осознания своей слабости, а затем протянула к нему руки, сдаваясь на милость победителя, и пролепетала:

– Не заставляйте меня уезжать, умоляю вас… Я буду покорной.

Марта зарыдала, а Фожа пожал плечами с видом мужа, ненавидящего женские слезы, и вышел. Все это время госпожа Фожа спокойно продолжала обедать. Она не попыталась утешить Марту, дала ей выплакаться, а потом, накладывая себе варенья, прочла небольшую нотацию:

– Вы ведете себя неразумно, моя милая… Дойдет до того, что Овидий вас возненавидит. Вы неправильно держите себя с моим сыном… Зачем отказываться от Ниццы, если переезд поможет вам вылечиться? Мы посторожим ваш дом, все останется на своих местах!

Марта всхлипывала и как будто не слышала слов увещевания.

– У Овидия много дел и забот, – продолжала старуха, – он редко ложится раньше четырех утра, а если слышит ваш кашель, не может сосредоточиться… Уезжайте, дорогое дитя, – ради Овидия! – и возвращайтесь к нам здоровой.

Марта подняла опухшее от слез лицо, и из ее горла вырвался тоскливый крик:

– Ах, небеса тоже лгут!

С тех пор вопрос о Ницце больше не вставал – госпожа Муре впадала в истерику при малейшем намеке на отъезд. Она отказывалась покидать Плассан со всей энергией отчаяния, и даже аббат Фожа наконец осознал, насколько опасен его план. Он достиг триумфа и стал сильно тяготиться Мартой. Труш с гаденьким смешком повторял, что в Тюлет следовало первой отправить жену, а не мужа. После «изъятия» Франсуа из ее жизни она замкнулась в самых суровых религиозных практиках, не произносила вслух его имя и страстно желала одного – притупления чувств, но тревога не отпускала, и она возвращалась к Святому Сатурнину с еще более страстной жаждой забвения.

– Хозяйка слабеет, – сообщала супругу каждый вечер Олимпия. – Сегодня мы вместе ходили в церковь, так мне пришлось самой поднимать ее на ноги… Ох уж ты бы повеселился, если бы я повторила гадости, которые она говорит об Овидии! Она в ярости, называет его бессердечным обманщиком, посулившим ей утешение. А уж на Бога ропщет… Только святоша способна так возненавидеть религию. Можно подумать, Всевышний взял у нее в долг крупную сумму денег… Вот что я тебе скажу: это муж терзает ее по ночам!

Труша очень веселили россказни Олимпии.

– Пусть винит себя, – отвечал он. – Весельчак Муре оказался в Тюлете по ее воле. На месте Фожа я знал бы, как с этим разобраться, и сделал бы женщину довольной и покорной как ягненок. Фожа дурак, и она его погубит, вот увидишь… Знаешь, малышка, твой брат недостаточно хорош с нами, чтобы я его выручал. Вот уж я посмеюсь, когда хозяйка совратит его. Если у мужчины тело, как у нашего аббата, нельзя безнаказанно, без последствий, играть чувствами женщины.

– Ты прав, Овидий уж слишком нас презирает… – проворчала Олимпия.

– Если хозяйка кинется