Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

она не смела заплакать; руки несчастной, когда она клала вещи на прежние места, дрожали сильнее, чем во время ее набегов на шкафы, но хуже всего было то, что Олимпия, ходившая за матерью по пятам, тут же забирала все себе. Постельное белье, еда, огарки свечей просто перекочевывали из одного кармана в другой.

– Я отказываюсь продолжать! – неожиданно возмутилась старуха. – Это бесполезно, твоя сестрица совсем обнаглела! Проще было бы отдать ей весь сундук целиком… Хорошенький куш достался этой прохиндейке… Умоляю, Овидий, позволь мне сохранить оставшееся. Хозяйке все равно, это добро к ней не вернется.

– Моя сестра уже не изменится, – спокойно ответил священник, – но мать должна быть честной женщиной. Хотите помочь мне? Не делайте больше ничего подобного.

Госпожа Фожа подчинилась, но люто возненавидела Трушей, Марту и весь дом Муре. Она часто говорила себе, что настанет день, когда ей придется защищать Овидия от всех и каждого.

Труши зажили в доме как полновластные хозяева, пробрались даже в самые темные закоулки. Запретной территорией оставалась только квартира аббата, которого супруги боялись, что, впрочем, не мешало им звать к себе гостей и устраивать пирушки, длившиеся до двух часов ночи. Гийом Поркье приводил совсем юных друзей, и тридцатисемилетняя Олимпия кокетничала с ними. Не один улизнувший с уроков школяр тискал сестру аббата – к ее вящему удовольствию, – пока она весело смеялась, как от щекотки. Дом Муре стал для госпожи Труш раем на земле. Муж подшучивал над ней, когда они были наедине, говорил, что видел у нее под юбками ранец.

– Можно подумать, ты не развлекаешься… – отвечала она. – Мы – свободные люди.

Но однажды Труш едва не положил конец этой привольной жизни, совершив немыслимый проступок. Монахиня застала его с дочерью кожевника, той самой крупной белокурой воспитанницей, которую он давно приметил и пожирал глазами. Девица рассказала, что не она одна получала от него конфеты. Монахиня знала о родстве Труша с кюре церкви Святого Сатурнина и не рискнула доложить о происшествии до встречи с ним. Кюре поблагодарил, но заметил, что от скандала сильнее всего пострадает вера. Дело замяли, дамы-патронессы ничего не узнали, а у аббата Фожа состоялось бурное объяснение с зятем в присутствии Олимпии. Он сделал это намеренно, чтобы она получила козырь против мужа и могла в дальнейшем держать его в узде. С тех пор стоило Трушу провиниться, и Олимпия произносила сакраментальную фразу:

– Не хочешь угостить конфетками маленьких девочек?

В жизни супругов имелось еще одно мучительное обстоятельство. Они роскошествовали – в их распоряжении были любые хозяйские припасы, – но при этом задолжали всему кварталу. Труш тратил жалованье в кафе, Олимпия сорила деньгами, которые выманивала у Марты, рассказывая ей невероятные истории, а то, в чем возникала повседневная надобность, бралось только в кредит. Больше всего – сто франков – они были должны кондитеру с улицы Банн, человеку грубому, грозившему пожаловаться Фожа. Труши жили в страхе, воображая жуткий скандал, но аббат оплатил счет не споря и ни в чем их не упрекнул. Могло показаться, что этот человек существует «над земным миром». Он продолжал жить, черный и несгибаемый, в доме, отданном на разграбление, и не замечал, как хищники пожирают стены, как медленно рушатся потолки. Вокруг него все превращалось в руины, а он, не сворачивая, шел к своей честолюбивой цели. Аббат Фожа все так же обитал по-солдатски в большой пустой комнате, не позволяя себе ни одного излишества, и приходил в негодование, если кто-нибудь пробовал потрафить ему. Завладев Плассаном, он забыл об аккуратности и снова носил порыжевшую от времени шляпу и заляпанные грязью чулки, а чиненная матерью сутана превратилась в жалкую линялую тряпку вроде той, в которой он ходил в первые после приезда в город дни.

– Она еще совсем недурна, – отвечал Фожа на робкие замечания окружающих.

Он выставлял эти лохмотья напоказ, шагал по улице, гордо вскинув голову, нимало не заботясь о том, какое впечатление производит на прохожих. В этом не было ни тени бравады, только природное высокомерие: аббат счел, что больше не должен нравиться. Свой триумф он усматривал в том, чтобы расположиться в покоренном им Плассане в своем естественном обличье, без малейших прикрас.

Однажды госпожа де Кондамен, устав оттого, что сутана аббата воняет, как солдатский мундир, решила по-матерински пожурить его.

– А известно ли вам, дорогой друг, что вы перестаете нравиться дамам? – со смехом спросила она. – Их огорчает, что вы забываете о правилах личной гигиены… Прежде от ваших носовых платков вкусно пахло ладаном, теперь же…

Фожа искренне удивился – ему казалось, что он совсем не изменился, но госпожа де Кондамен подошла ближе и продолжила дружеским тоном:

– Позвольте мне говорить откровенно, дорогой кюре… Вы совершаете ошибку, не заботясь о внешности… Вы дурно выбриты, перестали следить за прической, ваши волосы вечно растрепаны, как у кулачного бойца. Все это производит ужасное впечатление… Вчера госпожи Растуаль и Делангр сказали мне, что перестали узнавать вас. Это умаляет ваш успех.

Фожа рассмеялся – зло, с вызовом, качая крупной нечесаной головой:

– Теперь им следует принимать меня и кудлатым.

И Плассану пришлось смириться с тем фактом, что место милого добродушного священника занял человек мрачный, деспотичный, подчиняющий всех своей воле. На лицо аббата вернулся землистый цвет, смотрел он грозно, движения крупных рук грозили смертными карами. Город ужаснулся, увидев, как быстро человек, которого жители добровольно выбрали повелителем, превратился в великана в смердящем рубище и с рыжей, как у дьявола, щетиной. Глухой страх, испытываемый дамами, лишь укреплял власть Фожа. Он стал жесток с кающимися прихожанками, но ни одна не посмела уйти от этого неистового исповедника, больше того – им нравился наводимый им сладкий ужас.

– Дорогая моя, – говорила Марте госпожа де Кондамен, – я была не права, желая видеть его надушенным! Я начинаю привыкать и даже нахожу его более привлекательным… Он настоящий мужчина!

В епископстве аббат Фожа достиг абсолютной власти. После выборов он превратил монсеньора Руссло в номинального прелата, и тот обретался в кабинете со своими бесценными книгами, а аббат управлял делами из соседней комнаты. К монсеньору допускались лишь те, кого Фожа не опасался, и весь клир дрожал перед этим тираном: седовласые священники сгибались перед ним с религиозным смирением и словно бы отрекались от собственной воли. Епископ часто лил горючие слезы наедине с аббатом Сюреном, он плакал беззвучно, сожалея об аббате Фениле, который умел бывать и мягким. Теперь монсеньор Руссло ощущал на себе постоянное тираническое давление. Утешившись, епископ улыбался и говорил с присущим ему милым эгоизмом: