Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

class="p1">– За работу, мальчик мой! Не стоит жаловаться: именно о такой жизни я всегда и мечтал – уединение и книги. – Прелат вздыхал и добавлял совсем тихо: – Я был бы совершенно счастлив, если бы не страх потерять вас, дорогой Сюрен… В конце концов он уберет вас отсюда. Вчера он смотрел на вас, и я читал в его взгляде подозрение. Заклинаю, не противоречьте ему, будьте всегда на его стороне, не бойтесь дурно говорить обо мне, если понадобится, – я не могу лишиться вас.

Через два месяца после выборов аббат Вьяль, один из старших викариев епископа, переехал в Рим, и аббат Фожа занял его место, давно уже обещанное аббату Буррету. Старик не получил даже прихода Святого Сатурнина – новым кюре стал молодой и весьма честолюбивый священник, протеже Фожа.

– Монсеньор и слышать о вас не захотел, – сухо объяснил Фожа при встрече, а когда Буррет заявил, что пойдет к Руссло и попросит объяснений, добавил уже мягче: – Монсеньору нездоровится, так что он вряд ли вас примет. Положитесь на меня, я позабочусь о ваших интересах.

С первого заседания палаты Делангр стал голосовать с большинством. Плассан открыто присягнул Империи, а Фожа позволил себе отомстить осторожным буржуа, снова заколотив калитку в тупик Шевийотт и заставив Растуаля с приятелями заходить к супрефекту с площади, через парадную дверь. На собраниях тесного круга эти господа заискивали перед аббатом, он завораживал их, большое неопрятное тело внушало глухой ужас, и даже в отсутствие Фожа никто не произносил ни одного неосторожного слова в его адрес.

– Он человек высочайших достоинств, – громогласно заявлял Пекёр де Соле, не утративший надежду получить префектуру.

– Выдающийся человек, – соглашался доктор Поркье.

Все дружно кивали. Де Кондамен, раздраженный хором похвал, иногда доставлял себе удовольствие поставить приятелей в неловкое положение.

– Но характер у него тяжелый, – небрежно бросал он, и всех брала оторопь. Каждый подозревал, что сосед успел продаться грозному аббату.

– У старшего викария прекрасная душа, – сдержанным тоном произносил Растуаль, – но он, как и все великие умы, не слишком любезен.

– Вот и я покладист от рождения, а меня называют суровым! – восклицал де Бурде, примирившийся с обществом после долгой беседы один на один с аббатом Фожа.

Председатель, желая поднять друзьям настроение, спрашивал:

– А между прочим, известно ли вам, что старшему викарию обещан сан епископа?

Все оживлялись, Маффр выражал надежду, что аббат Фожа станет прелатом Плассана – о, конечно, после ухода на покой монсеньора Руссло, чье здоровье оставляет желать…

– Получится хорошо для всех, – высказывал свое мнение наивный аббат Буррет. – Монсеньор за время болезни стал желчным; мне известно, что дражайший Фожа прилагает все усилия, чтобы избавить епископа от кое-каких несправедливых предубеждений.

– Он очень вас любит, – уверял аббата только что получивший орден судья Палок. – Моя супруга собственными ушами слышала, как он сетовал на то, что вы оказались забыты.

Аббат Сюрен, находясь в обществе видных горожан, не сбивался с общего хвалебного тона. По общему мнению духовных лиц епархии, «митра была у Сюрена в кармане», однако успех Фожа вызывал у него тревогу, грубость оскорбляла его нежную душу, и тогда он вспоминал предсказание монсеньора Руссло и пытался разглядеть трещинку, которая заставит колосса пасть.

Итак, удовлетворены – до некоторой степени – были все, кроме де Бурде и Пекёра де Соле, все еще ожидавших милостей от правительства. Эти двое были самыми горячими приверженцами аббата Фожа, а вот остальные, по правде сказать, охотно восстали бы, если бы осмелились: они утомились от бесконечных изъявлений признательности, которых требовал от них хозяин Плассана, и мечтали о храбреце, который избавил бы город от его ига. В тот день, когда госпожа Палок поинтересовалась как бы между прочим судьбой аббата Фениля: «Сто лет ничего о нем не слышала!», недовольные многозначительно переглянулись…

Повисла пауза. Говорить на столь горячую тему отважился бы только господин де Кондамен, и потому все взоры обратились к нему.

– Кажется, он уединился в своем поместье в Тюлете, – спокойно сказал он.

– Можем больше не тревожиться о нем, он конченый человек и в дела города мешаться не станет, – с иронией добавила госпожа де Кондамен.

Единственной помехой для Фожа оставалась Марта. Он явственно ощущал, как с каждым днем женщина все больше выходит из-под его влияния, и собрал в кулак волю и силы мужчины и пастыря, пытаясь снова подчинить ее, умерить им же самим разожженный огонь души. Марта была на пути к апофеозу страсти и жаждала с каждым часом становиться все ближе к Божественному миру, экстазу и абсолютному небытию. Госпожа Муре смертельно страдала, запертая в телесной оболочке, не имея возможности дотянуться до порога света, который отдалялся, уносясь в недостижимую высь. Теперь в церкви Святого Сатурнина Марту била дрожь в той самой холодной тени, где она успела познать состояния, полные жгучих наслаждений. Голос органа летел над ее склоненной головой, но завитки волос уже не вздрагивали в сладостной истоме. Белый дымок курящегося ладана не погружал в мистические грезы. Часовни, освещенные множеством свечей, дароносицы, яркие, как звезды, ризы, шитые золотом и серебром, бледнели и расплывались под взглядом наполненных слезами глаз. Подобно грешнице, опаленной безжалостным сиянием рая, Марта в глубоком горе тянула вверх руки и обращалась к отвергавшему ее возлюбленному, то шепча, то срываясь на крик:

– Боже, Боже, почему Ты покинул меня?!

Марта чувствовала невыносимый стыд, ее физически оскорбляла безмолвная холодность сводов, и она покидала церковь, гневаясь, как умеет только женщина. Госпожа Муре мечтала о муках, хотела пролить свою кровь и яростно пыталась справиться с неспособностью пойти дальше молитвы и в последнем рывке упасть в объятия Господа. Дома, после церкви, она надеялась только на аббата Фожа. Лишь он мог привести ее к Богу. Он открыл ей радости посвящения в тайну, и он же теперь должен разорвать завесу. Марта воображала себе обряды, призванные дать полное удовлетворение ее существу, но священник выходил из себя, забывался настолько, что грубил ей и отказывался слушать, пока она не опустится на колени – униженная и недвижная, как покойница. Но Марта оставалась стоять, тело отказывалось подчиняться этому человеку, которого она сейчас ненавидела за свои обманутые надежды и обвиняла в подлом и убивавшем ее предательстве.

Матери Марты часто казалось, что ей придется встать между дочерью и аббатом, как раньше она вмешивалась в ее отношения с мужем. Марта поведала матери о своих горестях, и госпожа Ругон обратилась к священнику, словно теща, желающая счастья детям и улаживающая их ссоры.

– Не понимаю,