Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Труши заняли первый этаж сразу после исчезновения Муре.

Сначала Олимпия жаловалась, что наверху дымят камины, потом сумела убедить Марту, что стоящая запертой гостиная – самая здоровая комната в доме, и та велела Розе весь день жарко ее протапливать. Они сидели у огня, проводя время в бесконечных разговорах. Олимпия всегда мечтала хорошо одеваться и полеживать на диване в роскошной квартире. Она уговорила Марту поменять в гостиной обои, купить новую мебель и ковер, после чего почувствовала себя настоящей дамой, которая спускается вниз в пеньюаре и домашних туфлях и по-хозяйски держится с окружающими.

– У бедной госпожи Муре так много горестей, что она умолила меня помочь ей. Я согласилась – каждый обязан делать добрые дела.

Олимпия и впрямь сумела завоевать доверие Марты, и измученная женщина переложила на нее мелкие хлопоты по дому. Олимпия получила ключи от погреба и шкафов, а кроме того, сама расплачивалась с поставщиками. Ей хотелось завладеть еще и столовой, но Труш нашел это неразумным, сказав, что там они не смогут есть и пить вволю, как им заблагорассудится, и приглашать на кофе кого-нибудь из друзей. Олимпия пообещала, что без сладкого он не останется…

Она набивала карманы сахаром, тащила к себе в комнату даже свечные огарки, а через некоторое время сшила большие холщовые карманы, которые привязывала под юбку. На их опустошение уходило не меньше четверти часа…

– Груши отлично утоляют жажду, – приговаривала она, укладывая припасы в чемодан и отправляя его под кровать. – Если вдруг рассоримся с хозяйкой, на первое время нам хватит. Нужно будет взять еще солонины и несколько банок конфитюра.

– Чем таскать самой и хорониться, прикажи Розе, раз уж ты теперь хозяйка.

Сам же Труш занялся садом. Глядя, как Муре подстригает деревья, обновляет песок на аллеях и поливает салат-латук, он завидовал ему и лелеял мечту о куске земли, где сможет что-нибудь сеять. Труш решил радикально все переделать, и первой его жертвой стал огород. Он называл себя «нежным созданием» и любил цветы, но на второй же день устал от земляных работ. Был призван садовник, который, выполняя указания Труша, ликвидировал грядки, забросал навозом салат и подготовил землю к весне – под пионы, розы, лилии, дельфиниумы, садовый вьюнок, гвоздику и герань. Следом за этим Труша осенило: он понял, что траурный вид клумбам и рабаткам придают окаймлявшие их мрачные кусты, и подумал: «А не выкорчевать ли их?» Олимпия согласилась.

– Ты прав, с ними сад напоминает кладбище. Тут очень хорош был бы бордюр из чугунного литья в сельском стиле… Я сумею убедить хозяйку, а ты прикажи вырубить кусты.

Неделю спустя все было сделано. Труш пересадил некоторые деревья, «застившие вид», велел перекрасить беседки в светло-зеленый цвет и обложил водоем раковинами и камнями. Ему не давал покоя каскад господина Растуаля, но пока он ограничился выбором места. Все будет, «если дела пойдут хорошо».

– Вот соседи-то удивятся! – говорил он вечерами жене. – Теперь все видят, что садом занимается человек, у которого есть вкус… Летом в открытое окно будет вливаться дивный аромат, и мы сможем любоваться красивым видом.

Марта одобряла все планы, и они в конце концов перестали спрашивать у нее разрешения, а сражались только с госпожой Фожа, по-прежнему не желавшей смириться с их захватническими замашками. За гостиную у Олимпии разгорелась настоящая битва с матерью, и та победила бы, не вмешайся в дело священник.

– Твоя сестрица, мерзкая прощелыга, наговаривает на нас хозяйке, – жаловалась аббату мать. – Хочет нас выжить и все захапать себе… Нахалка уже завладела гостиной!

Аббат нетерпеливо отмахивался, а однажды вышел из себя и крикнул:

– Прошу вас, матушка, оставьте меня в покое. Не хочу слышать ни об Олимпии, ни о Труше… Пусть хоть вешаются, мне все равно!

– Они присваивают себе дом, Овидий, и зубы у них острые, как у крыс. Когда ты опомнишься, будет поздно… Утихомирь их.

Фожа взглянул на мать и улыбнулся уголками губ:

– Вы любите меня, и я вас прощаю… Знайте, мне нужен не дом. Он не мой, а я владею лишь тем, что зарабатываю. Вы еще будете мной гордиться… Труш был мне полезен, так давайте простим им некоторые мелкие шалости.

Госпоже Фожа пришлось отступить, и она это сделала без всякой охоты, не переставая ворчать, слыша за спиной торжествующий смех дочери.

Абсолютное равнодушие сына к деньгам ранило ее крестьянскую душу, склонную к жадному накопительству. Старуха мечтала, чтобы дом стоял пустым и чистым в ожидании дня, когда он понадобится Овидию. Труши с их загребущими руками ввергали госпожу Фожа в отчаяние скряги, которого разоряют чужаки. Ей казалось, что муж и жена прикарманивают ее добро, пожирают ее плоть и вот-вот разорят их с сыном. Она не смела нарушить приказ аббата, но решила спасти от разграбления все, что сумеет. Женщина начала воровать из шкафов все, что попадалось под руку: пришив, в точности как Олимпия, под юбки огромные карманы, она набивала их продуктами, бельем и безделушками, а потом перекладывала добычу в сундук.

– Что вы там прячете, матушка? – спросил однажды вечером аббат, войдя в комнату и услышав странный шум.

Старуха что-то пролепетала, он все понял сам и разъярился:

– Позор! Вы воруете! Что, если вас поймают с поличным! Весь город будет надо мной хохотать.

– Я стараюсь ради тебя, Овидий, – заикаясь, произнесла несчастная.

– Воровка! Моя мать берет чужое! Ужели вы думаете, что я делаю то же самое, что я приехал в Плассан, чтобы разжиться чужим добром? Полагаете, все, что мне требуется, это высмотреть то, что плохо лежит, и прибрать к рукам? Господь Всемогущий! Мы не сможем дольше жить вместе, раз перестали понимать друг друга.

Старая женщина перепугалась да так и осталась на коленях перед сундуком. Наконец она отдышалась, села на пол и простерла к сыну дрожащие руки:

– Это для тебя, дитя мое, для тебя одного, клянусь всеми святыми угодниками! Говорю же, они забирают все, она уносит вещи в карманах. Тебе и куска сахара не достанется… Нет-нет, обещаю ничего больше не брать, раз ты не велишь… Только не отсылай меня, позволь остаться с тобой…

Аббат не захотел ничего обещать, пока она не вернет все, что добыла, и целую неделю самолично наблюдал за тем, как его мать наполняет карманы, сносит все вниз и возвращается.

Из осторожности Фожа позволял ей проделывать это всего дважды за вечер. У нее разрывалось сердце, но