Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Назавтра Палоки продемонстрировали полное смирение и готовность «соответствовать». Супруга судьи с поражающим воображение бесстыдством оговаривала аббата Фениля и дошла до того, что поведала обществу, будто тот в ее присутствии заявлял о желании выдворить из Плассана «всю клику аббата Фожа».

Она нашла возможность остаться со священником наедине и сообщила, что готова передать ему некую записку, продиктованную старшим викарием.

– Там говорится о вас, – уточнила она. – Кажется, там изложены какие-то омерзительные сплетни, которые Фениль попытается всучить редактору «Газетт де Плассан».

– Как она к вам попала? – спросил аббат.

– Разве это важно? – ушла от ответа госпожа Палок и добавила: – Я ее нашла… Если не ошибаюсь, несколько слов поверх зачеркнутых написаны рукой самого старшего викария… Я могу положиться на вашу скромность? Мы с мужем честные люди и дорожим своей репутацией.

Три дня дама изображала угрызения совести и отдала документ только после того, как госпожа де Кондамен поклялась в приватной беседе, что в скором времени Растуаль будет отставлен и Палок унаследует его пост. Аббат Фожа не захотел держать бумагу у себя и отнес ее госпоже Ругон, попросив, чтобы та, оставаясь в тени, пустила записку в ход, лишь если старший викарий посмеет вмешаться в ход выборов.

Госпожа де Кондамен дала понять господину Маффру, что император предполагает наградить его, и твердо пообещала доктору Поркье найти место его неугомонному сыну. Больше всего посулов она раздавала на вечерних «садовых посиделках». Лето кончалось, становилось прохладно, но красавица, рискуя простыть, наряжалась в легкие платья, чтобы продемонстрировать красоту своих рук и подавить последние колебания близких к Растуалю людей. Судьба выборов решалась в обвитой зеленью беседке в саду Муре.

– Ну вот, господин супрефект, – с улыбкой сказал аббат Фожа, когда представители двух лагерей в очередной раз собрались вместе, – скоро состоится великое сражение.

В своем кругу они строили насмешки над политической борьбой и, обмениваясь рукопожатиями на задворках или в садах, изображали на людях лютых врагов.

Госпожа де Кондамен бросила многозначительный взгляд на Пекёра де Соле, и тот, поклонившись с обычной своей утонченностью, произнес на одном дыхании:

– Я не выйду на поле боя, господин кюре. Я имел удовольствие убедить его превосходительство, что Плассан впрямую заинтересован в том, чтобы правительство осталось в стороне. Официального кандидата не будет.

Де Бурде побледнел. От волнения он часто моргал, и руки у него дрожали от предвкушения радостного события.

– Официального кандидата не будет! – повторил Растуаль. Он был настолько взбудоражен неожиданной новостью, что забыл о привычной сдержанности.

– Именно так, – продолжил Пекёр де Соле. – В городе достаточно уважаемых людей, мы не дети и способны сами выбрать своего представителя.

Он сделал легкий поклон в сторону господина де Бурде, тот встал и пролепетал:

– Безусловно! Вне всяких сомнений…

Тем временем аббат Сюрен затеял игру в «полотенце горит». Анжелина, Орели и Северен Растуаль и братья Маффр искали туго свернутый носовой платок и крутились вокруг важных персон, причем Сюрен громко взвизгивал:

– Горит! Горит!

Платок в оттопыренном кармане доктора Поркье нашла Анжелина, а спрятал его там Сюрен, и всех развеселила его изобретательность.

– У Бурде появились шансы, – сказал Растуаль аббату Фожа, отведя его в сторонку. – И это очень досадно. Я не могу сказать ему прямо, но наши голоса он не получит, уж слишком скомпрометирован как орлеанист.

– Только взгляните на вашего сына Северена! – вмешалась в разговор госпожа де Кондамен. – Большой ребенок! Сунул платок под шляпу аббата Буррета. – Она понизила голос. – Кстати, поздравляю вас, господин Растуаль! Я получила письмо из Парижа, меня уверяют, что видели имя вашего сына в списке за Большой печатью Министерства юстиции: его назначат товарищем прокурора в Фавероль.

Председатель поклонился, раскрасневшись от счастья. Министерство так и не простило ему избрания маркиза де Лагрифуля, и он уже не надеялся ни определить сына на должность, ни выдать дочерей замуж. Правда, он не жаловался, а только скорбно поджимал губы, но все было понятно без слов.

– Я хотел заметить, – продолжил он, пытаясь скрыть возбуждение, – что де Бурде опасен; с другой стороны, он не коренной плассанец, не знаком с нашими нуждами и в этом смысле похож на маркиза.

– Если господин де Бурде не снимется с выборов, – заявил аббат Фожа, – республиканское меньшинство наберет значительное количество голосов, а это нежелательно.

Госпожа де Кондамен улыбалась. Она заявила, что ничего не понимает в политике, и отошла, а аббат Фожа увлек председателя на аллею, где они продолжили вполголоса беседовать. Возвращаясь затем вместе с кюре к остальным, Растуаль проговорил:

– Я с вами согласен, он подходящий кандидат. Не принадлежит ни к какой партии и удовлетворяет всех… Сами знаете, Империя нравится мне не больше, чем вам, но это не значит, что нам следует вести себя по-детски и ссылать в парламент людей только для того, чтобы они задирали правительство. Плассан нуждается в деловом человеке из местных, который сумеет защищать наши интересы.

– Горит! Горит! – звонко кричала Орели.

Игроки во главе с аббатом Сюреном начали обшаривать беседку.

– Дыма нет, дыма нет! – повторяла девушка, радуясь неуспеху соперников, но тут один из сыновей Маффра поднял с земли цветочный горшок и обнаружил под ним сложенный вчетверо носовой платок.

– Эта дылда Орели могла бы спрятать его во рту, – сказала госпожа Палок. – Места много, и никому не пришло бы в голову поискать там.

Муж наградил ее убийственным взглядом, заставив замолчать, он больше не желал слышать от нее ни одного ехидного слова и в страхе перед господином де Кондаменом проговорил:

– Замечательные молодые люди!

– Дорогой друг, я уверен в вашем успехе, – сказал главный лесничий господину де Бурде, – но будьте осторожны в Париже. Мне известно из верного источника, что правительство готово прибегнуть к решительным мерам, если оппозиция станет слишком докучлива.

Бывший префект взволновался: он не понимал, говорят с ним серьезно или разыгрывают. Пекёр де Соле улыбнулся в усы. Потом беседа снова стала общей, и все начали сдержанно поздравлять господина де Бурде с грядущим успехом.

– Удивительно, как быстро плоды созревают на солнце, – заметил аббат Буррет. Он сидел в беседке на стуле и разглядывал виноградные гроздья, свисавшие с потолка.

– На севере, – вступил в разговор доктор Поркье, – для созревания ягод часто приходится обрывать листья.

Начался научный спор, но тут Северен воскликнул:

– Горит! Горит!

Платок был прицеплен им к внешней стороне калитки, так что аббат Сюрен мгновенно его отыскал и перепрятал.