Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Хотел бы я, чтобы дети были дома, – пробормотал он, – они бы за ней ухаживали, и нам не было бы так одиноко… Она заболела, когда они уехали… Мне тоже не по себе.

Муре поднес хлеб ко рту, и по его щекам покатились слезы. Мужчина, отвечавший ему, переглянулся со спутниками и спросил:

– Хотите отправимся за ними?

– О да! – вскричал Муре и вскочил со стула. – Едем сейчас же.

Франсуа не заметил, что Труши перегнулись через перила и жадно следят, как он спускается по лестнице. Потом Олимпия быстро сбежала вниз, ворвалась на кухню, где маячила у окна взволнованная Роза, дождалась, когда стоявший у ворот экипаж увез хозяина дома, стремительно, перепрыгивая через ступеньки, вернулась наверх, вцепилась мужу в плечи и закружила его в танце, не в силах справиться с душившим ее восторгом.

– Упрятали! – кричала она.

Марта оставалась в постели неделю, мать навещала ее каждый день и была необыкновенно нежна. Фожа и Труши сменяли Фелисите у постели страдалицы. Госпожа де Кондамен несколько раз приезжала с визитом. О Муре никто не вспоминал. Если хозяйка спрашивала о муже, Роза отвечала, что тому пришлось отлучиться по делам в Марсель. Когда госпожа Муре окрепла и впервые спустилась в столовую, она удивилась отсутствию Франсуа и спросила о нем с явным беспокойством.

– Не мучьте себя, сударыня, – отвечала госпожа Фожа, – иначе снова сляжете. Вашим друзьям пришлось принять трудное решение. Они посоветовались и сделали то, чего требовали ваши интересы.

– Незачем сожалеть о хозяине после того, как он ударил вас дубинкой по голове, – заявила Роза. – Квартал теперь спит спокойно, никто больше не боится, что он устроит пожар или выскочит на улицу с ножом. Я-то все свои ножи попрятала, как и кухарка Растуалей… Ваша несчастная матушка ужасно страдала, уж так за вас боялась! Все дамы и господа, навещавшие вас во время болезни, твердили в один голос: «Счастливейшее избавление для Плассана! Пока этот человек свободно расхаживал по улицам, приходилось все время быть настороже!»

Марта слушала кухарку, сильно побледнев, с расширившимися зрачками. Ложка выпала у нее из руки, и женщина с ужасом посмотрела в раскрытое окно, как будто в саду, за фруктовыми деревьями, ей померещился призрак.

– Тюлет, Тюлет! – заикаясь, повторяла она, прикрыв лицо дрожащими ладонями. Потом несчастная резко откинулась на спинку стула и уже готова была забиться в нервном припадке, но аббат Фожа, успевший уже доесть суп, крепко сжал ее руки и очень мягко произнес:

– Господь посылает вам испытание, так будьте же мужественны перед лицом Его воли. Он ниспошлет и утешение за кротость, наградит счастьем, которого вы заслуживаете.

Сильные руки кюре и данные им обещания воскресили Марту, на ее лицо вернулись краски, она разрыдалась.

– Да, я хочу быть счастлива, пообещайте мне много, очень много счастья.

XIX

Всеобщие выборы должны были пройти в октябре. В середине сентября монсеньор Руссло неожиданно уехал в Париж после долгого разговора с аббатом Фожа. Ходили слухи о тяжелой болезни одной из сестер епископа, жившей в Версале. Пять дней спустя он вернулся в свой кабинет, и аббат Сюрен вновь принялся читать ему вслух. Монсеньор зябко кутался в лиловую шелковую душегрейку, хотя погода все еще стояла теплая, и с едва заметной улыбкой слушал женственный голос аббата, нараспев произносившего стихи Анакреонта.

– Прекрасно, прекрасно, – повторял он, – вы уловили мелодику этого изысканного языка.

Но внезапно епископ обеспокоенно посмотрел на часы:

– Аббат Фожа заходил этим утром? До чего же все сложно, мальчик мой! Сколько суеты и хлопот! У меня в ушах все еще стоит невыносимый шум железной дороги… В Париже дождь шел не переставая! У меня были важные дела в разных концах столицы, и я если что и видел, так только грязь.

Аббат Сюрен положил книгу на консоль.

– Но вы довольны результатами, монсеньор? – фамильярным тоном избалованного ребенка поинтересовался он.

– Я узнал, что хотел, – лукаво улыбнулся епископ. – Мне следовало взять вас с собой, чтобы вы открыли для себя множество вещей, полезных людям вашего возраста, которым по праву рождения и связей предопределен сан епископа.

– Так расскажите мне о них, монсеньор! – Молодой прелат умоляющим жестом сложил ладони, но Руссло покачал головой.

– Невозможно, друг мой… О подобном не говорят вслух… Подружитесь с аббатом Фожа, однажды он может оказаться очень вам полезным. Я получил подробнейшие разъяснения.

Но на лице Сюрена отразилось такое вкрадчиво-умильное любопытство, что монсеньор продолжил:

– В Безансоне у аббата были неприятности… В Париже он очень нуждался, жил в меблированных комнатах и сам попросил о назначении, а министр как раз подыскивал лояльных священнослужителей. Фожа, судя по всему, напугал его мрачным видом и старой сутаной и поэтому был отослан в Плассан… Чистая случайность, знаете ли… Со мной министр держался весьма любезно.

В конце каждой фразы епископ делал еле заметное движение рукой, как бы подыскивая слова, чтобы не сказать ничего лишнего, но приязнь к секретарю взяла верх над осторожностью, и он добавил назидательным тоном:

– Послушайте меня, милый друг: оказывайте услуги кюре церкви Святого Сатурнина – скоро ему понадобится помощь от каждого, а он из тех, кто не забывает ни хулу, ни хвалу, – однако же не сходитесь с ним слишком близко. Конец этого человека будет незавидным. Таково мое личное впечатление.

– Незавидным?! – удивленно переспросил Сюрен.

– Конечно, не теперь, не в момент полного торжества… Меня тревожит лицо этого человека, мой мальчик, а вернее – его пугающая маска. Он не окончит дни в своей постели… Но не выдавайте меня: я хочу одного – спокойной жизни, и нуждаюсь лишь в отдыхе.

Секретарь снова открыл книгу, но тут появился аббат Фожа, и монсеньор Руссло пошел навстречу посетителю, широко улыбаясь и протягивая руки для приветствия, и назвал его «мой дорогой кюре».

– Вы свободны, мой мальчик, – сказал он, и секретарь испарился.

Епископ поделился парижскими впечатлениями и добавил, что сестра поправляется и у что него оставалось время для встреч со старыми друзьями.

– Вы виделись с министром? – спросил Фожа, пристально глядя на прелата.

– Я счел правильным сделать ему визит, – ответил епископ, чувствуя, что краснеет. – Он сказал о вас много хороших слов.

– Значит, сомнения позади, вы доверяетесь мне?

– Полностью, дорогой кюре, тем более что ничего не понимаю в политике – в отличие от вас…

Они провели вместе все утро. Фожа уговорил монсеньора отправиться в поездку по епархии, пообещав сопровождать его и подсказывать каждое