Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Он заявил, что считает необходимым вызвать для беседы всех настоятелей, чтобы те, в свою очередь, смогли дать указания кюре самых маленьких приходов. Клир подчинится, тут трудностей не предвидится, а вот в Плассане – в квартале Сен-Марк – предстоит проделать ювелирную работу. Затворники-аристократы неподвластны влиянию аббата Фожа, он мог воздействовать разве что на честолюбивых роялистов вроде Растуаля, Маффра или де Бурде. Епископ пообещал прозондировать почву в кое-каких гостиных, где был завсегдатаем. Впрочем, даже если знать проголосует «не так», ей удастся собрать вокруг себя лишь смехотворное меньшинство, потому что она не получит поддержки набожных буржуа.

– А сейчас, – сказал, вставая, епископ, – я бы хотел услышать имя вашего кандидата, дорогой друг, прежде чем всем его рекомендовать!

Фожа улыбнулся:

– Имя… Знание имени опасно, монсеньор. Обнародуем его сегодня – и через неделю кандидата просто уничтожат… Маркиз де Лагрифуль совершенно не годится, де Бурде – еще хуже. Пусть пока грызут друг друга, а мы выступим в самый последний момент… Выскажитесь в том смысле, что чисто политическая кандидатура нам не подходит, что в интересах Плассана выбрать человека, не принадлежащего ни к одной из партий, но в деталях знакомого с нуждами города и всего департамента. Намекните, что такой человек найден, но больше ничего не говорите.

Епископ улыбнулся и задал Фожа, собравшемуся покинуть его кабинет, еще один вопрос:

– Не боитесь, что аббат Фениль поломает все ваши планы?

Собеседник прелата пожал плечами:

– Он не подает признаков жизни.

– Именно это меня больше всего и тревожит. Я хорошо его знаю, в моей епархии нет другого человека, который бы так ярился. Возможно, он понял, что не совладает с вами на политическом ристалище, но от личной мести не откажется… Думаю, он ждет удобного случая.

– Ну, живьем он меня точно не съест, – оскалился в усмешке Фожа.

Когда кюре ушел, аббат Сюрен очень развеселил епископа остроумной репликой:

– Хорошо бы они загрызли друг друга, как два лиса, чтобы только хвосты и остались!

Плассанцам, обычно равнодушным к политике, предстояло пережить предвыборную лихорадку; казалось, что некто невидимый протрубил в рог и на тихих улицах города запахло войной. Маркиз де Лагрифуль, живший в соседнем Палю, две недели назад приехал погостить к своему родственнику, графу де Валькерасу, владевшему огромным особняком в квартале Сен-Марк. Маркиз прогуливался по проспекту Совер, посещал церковь Святого Сатурнина и раскланивался с влиятельными горожанами, сохраняя на лице типичное для аристократа спесивое выражение. В прошлый раз этих проявлений любезности хватило, но теперь их явно было недостаточно. Обвинения множились, происходя из неизвестного источника: маркиз – жалкое ничтожество, другой на его месте давно добился бы строительства железнодорожной ветки до Ниццы; любой местный житель, обратившийся в Париже за помощью к Лагрифулю, получал доступ в его кабинет только с третьего или четвертого раза. Хотя подобные упреки сильно компрометировали уходящего депутата, личность его возможного преемника оставалась неизвестной. Поговаривали о господине де Бурде, понимая, однако, как трудно будет собрать большинство под этого бывшего префекта эпохи Луи-Филиппа, у которого нигде не осталось серьезных связей. Суть дела была в том, что некто очень влиятельный спутал в Плассане карты всем кандидатам, разрушив союз легитимистов и республиканцев. В городе царили замешательство, болезненная растерянность и желание как можно скорее покончить с выборами.

– Большинство качнулось в другую сторону, – твердили политики с проспекта Совер. – Важно понять, где оно утвердится.

Республиканцы заразились всеобщей лихорадкой разногласий, решили найти собственного кандидата и выбрали некоего Морена, бывшего шляпника, любимого рабочими. По вечерам в кафе Труш объявлял его бесцветным и предлагал вместо него «декабрьского изгнанника», каретника из Тюлета, которому, однако, хватило здравого смысла отказаться. Труш выдавал себя за неистового республиканца и говорил, что сам пошел бы на выборы, если бы не брат жены аббат Фожа. Он жаловался, что вынужден есть хлеб святош и потому держится в тени. Труш одним из первых принялся распускать гадкие слухи о маркизе де Лагрифуле и советовал порвать с легитимистами. Немногочисленные плассанские республиканцы были обречены на поражение. Верхом извращенной изобретательности Труша стало обвинение «супрефектцев» и «растуальцев» в том, что они упрятали беднягу Муре в дом умалишенных, чтобы лишить демократическую партию одного из самых уважаемых лидеров. В тот вечер, когда он впервые произнес эти слова в кабачке на улице Канкуэн, посетители обменялись недоумевающими взглядами. Жители старого квартала, сочувствовавшие участи «безумца, колотившего жену», теперь болтали, что аббату Фожа просто-напросто захотелось избавиться от мешавшего ему мужа. Труш каждый вечер повторял свою версию, стуча кулаками по столу, с такой убежденностью и ражем, что все поверили, будто Пекёр де Соле сыграл в этой истории более чем странную роль. Общественное мнение решительно переменилось в пользу Муре, и он превратился в жертву политических интриг, в человека, которого заперли в сумасшедший дом, потому что опасались его влияния.

– Как только улажу свои дела и перестану зависеть от святош, я раскрою всю правду о делишках, творящихся в этом их приюте! – грозился Труш. – Хорошенькое богоугодное заведение, где дамы назначают тайные свидания!

Фожа успевал повсюду: иногда казалось, что, кроме него, на улицах никого нет. Аббат стал следить за своей внешностью, с его губ не сходила приветливая улыбка, но он то и дело опускал веки, чтобы скрыть яростный блеск глаз.

Нередко к концу дня он терял терпение и так уставал от пошлого противоборства, что возвращался в свою комнату, больше похожую на келью аскета, со сжатыми кулаками, плечами, налитыми нерастраченной силой, и несбыточной мечтой придушить какого-нибудь достойного противника. Старая госпожа Ругон – они продолжали скрытно видеться – оставалась его добрым гением. Она выговаривала ему за спесивость, специально сажала перед собой на низенький стульчик и повторяла: «Вы должны нравиться, вы можете все испортить, выставляя напоказ мускулистые руки борца. Вот станете тут хозяином, тогда и возьмете Плассан за горло – если это доставит вам удовольствие!» Госпожа Ругон терпеть не могла этот город – она не простила ему сорокалетнего нищенского существования и после государственного переворота отыгрывалась на жителях.

– Сутана пришлась бы впору мне, – с улыбкой говорила она, – а вам больше подойдет жандармский мундир.

Усерднее всего аббат посещал читальный зал Молодежного клуба, где снисходительно выслушивал разговоры молодых людей о политике, качал головой и твердил, что лучшее средство для достижения успеха – обычная человеческая честность. Фожа становился все популярнее. Как-то раз вечером он согласился сыграть партию на бильярде и выказал незаурядную ловкость. В тесном кругу единомышленников аббат даже курил сигареты. Все интересовались его мнением по любому вопросу и прислушивались к нему. Окончательно и