Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Марта всхлипывала, стонала тоненько, как ребенок. Женщины осматривали ее, забыв о присутствии мужчин. Труш тянул шею и бросал угрюмые взгляды на аббата, который методично расставлял мебель по местам. Роза расчесала хозяйке волосы, помогла лечь в постель, и все ненадолго застыли, с любопытством осматривая комнату и ожидая разъяснений. Муре, как загипнотизированный, стоял в углу с подсвечником.

– Уверяю вас, – пробормотал он, – я ничего ей не сделал, даже пальцем не тронул.

– Да вы месяц караулили удобный случай! – завопила взбешенная Роза. – Мы за вами следили! Моя бедная хозяйка знала, на что вы способны. Нечего отпираться, не то я за себя не ручаюсь!

Старуха Фожа и Олимпия не смели говорить с Муре подобным тоном, но смотрели на него с негодованием.

– Уверяю вас, я не бил жену, – тихо повторил Муре. – Я собирался ложиться, надел колпак, а когда взял с комода свечу, Марта вдруг проснулась, рывком села на кровати, вытянула вперед руки, жутко закричала и принялась бить себя кулаками по лбу и царапать тело ногтями.

Кухарка яростно затрясла головой:

– Почему же вы не открыли, когда мы начали колотить в дверь?

– Говорю вам, это не я, – еще мягче сказал Муре. – Я не мог понять, что с ней такое. Она рухнула на пол, кусала себя, дергалась, только что мебель не ломала. Я испугался, не смел обойти ее. Знаю, что вел себя как последний болван – крикнул два раза: «Войдите!» – но вы не услышали, уж слишком она шумела. Мне было страшно. Повторяю – это не я, клянусь, это правда.

– Получается, хозяйка сама себя избила, так что ли? – злобно хмыкнула Роза и добавила, обращаясь к старухе Фожа: – Он наверняка выбросил дубинку в окно, когда услышал, что мы прибежали.

Муре наконец избавился от подсвечника и сел, сложив руки на коленях. Он перестал оправдываться и тупо смотрел на полураздетых женщин, которые бестолково размахивали руками у кровати его жены. Труш переглянулся с аббатом. Бедолага Муре – в одной рубашке, с желтым платком на лысой голове – не казался им опасным, они подошли ближе и взглянули на Марту: лицо, сведенное судорогой, начало разглаживаться, женщина медленно приходила в себя.

– В чем дело, Роза? – спросила она. – Зачем явились все эти люди? Я так слаба… Мне никто не нужен…

– Здесь ваш муж, сударыня, – пробормотала кухарка. – Вы не боитесь оставаться с ним наедине?

– Нет, конечно нет, с чего бы? – удивилась Марта. – Уходите, я буду спать…

После этих ее слов все вышли, оставив Муре, который пустыми глазами смотрел на альков.

– Дверь он закрыть не сумеет, – сказала Роза на лестнице. – Если хозяйка закричит, я метнусь вниз и брошусь на него. Лягу одетой… Слышали, как она его защищала, этого варвара? Даже неправду сказала, умрет, но обвинить его не позволит. А он-то, он, притвора чертов!

Три костлявые мегеры с подсвечниками в руках поговорили минутку на площадке третьего этажа и пришли к общему мнению, что Муре заслуживает самой страшной казни. Труш – он замыкал процессию – произнес в спину аббату:

– Хозяйка-то наша ничего себе, в теле, всем хороша была бы, если бы не извивалась на полу, как червяк.

Жильцы разошлись по комнатам, в доме стало тихо, и остаток ночи прошел спокойно. На следующий день Марта удивилась, когда женщины попытались заговорить с ней об ужасной ночной сцене. Она была смущена и пристыжена, не отвечала на вопросы и поспешила закончить разговор, после чего позвала плотника починить дверь. Госпожа Фожа и Олимпия поняли, что она пытается избежать скандала и будет молчать.

На Пасху в церкви Святого Сатурнина Марта воскресла к жизни и воодушевилась; рассвет прогнал пятничную тьму. Белая, благоуханная, залитая светом, как во время обряда венчания, церковь словно бы увеличилась в объеме. Голоса хористов звучали как волшебные флейты, и душа Марты полнилась радостью и восторгом, еще более острым, чем во время крестного хода. Она пришла домой с воспаленными глазами и пересохшими губами и весь вечер была непривычно весела. В спальню Марта вошла, когда муж уже лежал в постели, а около полуночи дом снова пробудился от жутких воплей.

Сцена давешней ночи повторилась во всех деталях, кроме одной. Муре с опрокинутым лицом открыл дверь после первого же удара кулаком. Марта, совершенно одетая, лежала на полу и, рыдая в голос, билась головой о ножку кровати. Корсаж платья был разорван, на шее выступили два синяка.

– Теперь он попробовал задушить ее… – шепнула Роза.

Женщины раздели Марту. Муре снова улегся, он весь дрожал, был бледен как мертвец и даже не пробовал оправдаться, как будто не слышал обвинений и злых слов, которыми его осыпали.

С этого времени подобные сцены стали повторяться регулярно, и дом жил в ожидании преступления. Малейший шум поднимал всех на ноги, но Марта никого не слушала и не позволяла Розе отселить Муре в кабинет, поставив ему там раскладную кровать. Каждое новое утро стирало воспоминание о ночных ужасах.

Между тем по кварталу поползли слухи о странностях, творящихся у Муре. Поговаривали, что по ночам муж охаживает жену дубинкой. Роза заставила госпожу Фожа и Олимпию поклясться, что они никому ничего не скажут, раз ее хозяйка решила молчать, но сама своими вздохами и недомолвками поспособствовала тому, что в головах у лавочников сложилась совершенно невероятная картина. Злоязыкий мясник уверял, что Муре «учит» жену за связь с аббатом, зеленщица возражала, что «бедняжка невинна, как агнец Божий, и не способна на такие гадости». Булочница полагала, что муж страдалицы «из тех мужчин, которые терзают жен, потому что им это нравится». На рынке о Марте упоминали, закатив глаза, как о несчастном больном ребенке. Олимпия не могла купить вишен или земляники, чтобы с ней не заговорили о Муре и не выказали сочувствия и сожаления.

– Ну что, как живете?

– Не спрашивайте! Она вся исплакалась… Просто сердце разрывается от жалости. Чем так мучиться, лучше умереть.

– Она брала у меня артишоки, и я заметила царапины на щеке.

– Как же им не быть! Он ее избивает… Видели бы вы тело – одна сплошная рана… Топчет бедняжку, когда она падает на пол, и я все думаю: «Как бы он ей однажды голову не пробил!..»

– Невесело, должно быть, жить в таком доме? Я бы съехала, не смогла каждую ночь терпеть такие страсти.

– И что тогда будет с бедняжкой? Она такая утонченная, такая кроткая! Мы остаемся ради нее… Пять су за ливр вишни?

– Да, пять… добрая вы душа.