Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Комбинат, — поправил Степан — Мануфактуру делают.

— Откуда ты знаешь?

— Я все знаю. Через неделю пойду в школу. Хочешь, покажу сумку? И книги. Ручка есть, карандаш и резинка.

— Настоящие? — прищурилась Лена, не совсем доверяя словам Степана. — Покажи!

Через несколько минут они снова вернулись к клетке. Солнце золотило свежеоструганные доски, вплетало искры света в вязь проволочной сетки. Лена вздохнула. Ей бы такую красивую клетку! — пусть даже без скворца, просто так, пустую. Можно и кукол туда садить, как в дом.

— Куда, же дядя тот девался, который ножик мне подарил? — спросил Степан.

— Не знаю, — проговорила она, все еще думая о клетке.

— Не приходит больше?

— Нет.

— А он хороший мужик. Я ему еще одну пуговицу хотел дать, со звездой. Как золотая, если потереть о штаны. Показать? Вот, подержи, не бойся. Я не жадный.

— Ты добрый, знаю, — кивнула Лена. — И бабушка Дарья добрая.

— Конечно, не добрее того дяди, — возразил Степан.

— Не знаю.

Заходя домой, Лена увидела, как мать быстрым движением спрятала за спину руку с письмом. Определенно с письмом, потому что в руке был всего один листок.

— Письмо, мам? — спросила она, радостно улыбаясь.

— Письмо, — ответила Татьяна. Но листок не показала. Сложила, спрятала в голубой конверт, совсем в другой, чем те, в которых присылал письма отец. — Где ты была, доченька? — в ее голосе Лена сразу распознала то доброе, которое бывало у матери при хорошем настроении. Только Лена никак не могла понять, почему мать запретила ей говорить о письме бабушке Дарье.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

1

Осенние дожди и ветры нахлынули вольно, как солдаты на брошенные противником позиции. В сырость и слякоть погрузилась окраина города, и хмурая шеренга голых телеграфных столбов на улице Заводской выглядела приговоренными к смертной казни.

Лене запретили выходить на улицу, и дни перед заплаканными от дождя окнами тянулись унылыми тенями из дурной сказки. Степан забегал редко, больше говорил о школе, о новых друзьях и играх, не замечая, что вместо радости доставляет Лене боль. С наступлением слякоти заболела Дарья Ивановна. Она часами лежала молча, с закрытыми глазами, вытянувшись под одеялом. Днем еще было сносно дома, но когда мать работала во вторую смену и сумеречные тени почти с обеда начинали выползать из углов, Лена забиралась на диван и сидела, вздрагивая от неясных шумов и собственных страхов. Когда ей становилось совсем нестерпимо, она начинала думать о дяде Васе. О том, что, видно, мать виновата, не захотела поехать с ним к реке. Пожалуй, он больше никогда не придет. А река, наверно, очень красивая, и дядя Вася такой большой и сильный. Сколько времени он нес Лену на себе — и хоть бы что! — даже не устал… Но дальше этого мысли не шли. Обычно их путал и уносил с собою сон.

В эти хмурые осенние дни права и обязанности капитана домашнего ковчега перешли к Татьяне. Она кормила Дарью Ивановну и Лену, стирала белье, убирала в доме. Но никогда не уставала, даже шутила:

— Подрастете, поправитесь, будете помогать мне.

У Татьяны постоянно сохранялось завидное настроение. Когда-то, после переезда из деревни в город, она была радехонька работе в закусочной, дружбе с десятком поваров и уборщиц, над которыми возвышался командиром добрейший толстяк Акоп Иванович. Думалось, что лучшего ничего и желать не надо. Теперь закусочная совершенно померкла перед новой работой на текстильном комбинате. Светлое здание, волшебно освещенное лампами дневного света, ровный гул машин, приветливые улыбки женщин — все вызывало глубокое чувство покоя, удивительное душевное равновесие. И Татьяна не скрывала радости, что была частицей этого здания, этих людей, что работала в одном цехе с Варварой Петровной, что сюда должен был возвратиться и Василий. Он слал ей письма каждую неделю. Читая их, она постоянно ловила себя на том, как не хватает ей этого человека. Вероятно, все будет хорошо, даже не столь важно, как это будет. Изредка присылал письма и Григорий. Она со смутным страхом разрывала его большей частью самодельные конверты, словно каждый раз желая узнать что-то такое, что нарушит, перевернет ее нынешнюю жизнь. Но письма постоянно оказывались обычными, даже скупыми по отношению к близкому человеку. В них не было теплоты, воспоминаний о прошлом, только сухие сообщения: жив, работает, хотел бы повидать Лену. Иногда ее злили столь обыденные слова: неужели заключенным не разрешается писать о тоске по дому, по воле, по близким, или он не тосковал и чувствовал себя не так уж плохо, как ей казалось? Она не замечала, как сама разжигала в себе смутное зло на Григория; ей надо было злиться на него, чтобы оправдать себя. Раза два Татьяна читала письма мужа вслух, специально для Дарьи Ивановны, наивно надеясь найти в ней если не сообщника, то хоть сочувствующего.

Так проходили дни и недели: сначала в грусти и боли, после в самообмане, который принимался Татьяной с такой же строгостью и аккуратностью, как принимает больной по предписанию врача таблетки от повышенного кровяного давления.

Дождь шел и шел, осыпая продрогшие кусты акаций, полируя жирный от сырости асфальт во дворе текстильного комбината. Цветы в цветнике повяли, и стеклистые ручьи натаскивали сюда тысячи мутных пузырей, издали похожих на головки одуванчиков.

После смены Татьяна задержалась в проходной: переждать дождь, дождаться короткого просвета, иначе сразу промокнешь насквозь. И пожалела, что в прошлое воскресенье не купила плащ — деньги были, и Клавдия так советовала! Ей даже показалось тогда, что Клавдия обиделась за это на Татьяну.

С Клавдией Нестеровой Татьяна подружилась в первый же день работы и именно ей была обязана тем, что скоро вошла в курс несложного дела сортировщицы, сошлась с другими женщинами. О чем бы они ни говорили, их интересы совпадали. Человеческое родство проявлялось у них само собою, без поисков и натяжек, которые неминуемо где-то проскользнули бы за месяц дружбы.

— Ты меня ждешь? — услышала она голос Клавдии.

— Нет… не знаю как добраться.

Клавдия сняла прорезиненную накидку:

— Вставай рядом, накрывайся. Добежим.

Дождь барабанил над головою, бился о тротуар, о рекламные щиты у парка, обрывая с деревьев листья, бестолково наклеивая их мокрыми заплатами на штакетник. Клавдия рассказала, что забегала в профсоюз, уплатила членские взносы. Иначе идти бы Татьяне одной.

— Ко мне зайдем! — предложила, сворачивая в улицу. — Пойдем,