Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Живу. Устроилась.

— Слышала. В пивнушке где-то? Ненадежная работа.

— В закусочной, — сказала Татьяна.

— Все равно. Уважаю только настоящий рабочий класс.

— Кому-то, — вступился Василий, — надо и питанием заниматься. Ты не права, Варвара Петровна.

— Смотри-ка! Защитник объявился. Сходил бы лучше сифончик воды принес, чем в наши разговоры вмешиваться.

Василий вышел.

— Насовсем в город? — спросила она, и в голосе прозвучало участие.

— Не знаю, — призналась Татьяна.

— Деревню бросила, понятно. Надо здесь вставать на ноги. Ну год, два на побегушках, по закусочным, а дальше? Без мужика паршиво жить. Всякий дурак на тебя будет виды строить, хоть он, может, не стоит и пальца твоего. По себе знаю… Во всем у нас для женщин равноправие, а в этом деле так мы и остаемся бабами. — Поднялась, прошла из края в край конторки. Снова села. — Помню, получила похоронную, думала, конец мне: двое детишек на руках, а я слесарем на заводе — пятьсот рублей в месяц. А булка хлеба на базаре — сто пятьдесят рублей: проживи, попробуй! Продавать нечего, вся одежда на себе… — и неожиданно улыбнулась: — Черт знает как вытерпела. Детей вырастила, сама в люди вышла. — Она загасила папироску, поправила на висках волосы, снова стала такой, как видела ее Татьяна первый раз, по-мужски независимой. — Не падай духом!

— Зачем же падать! Проживу.

Василий принес сифон с водой. Варвара налила стакан, отпила несколько глотков. Заторопилась:

— Спасибо, что зашла, теперь знаешь дорогу. И вот что скажу. Бросай к лешему закусочную, иди к нам. — Протянула руку: — Поработаешь, присмотришься, специальность приобретешь. Подумай. Проводи, Василий, гостью, я в партком побегу. Бывай, баба! Жаль, нет времени толком поговорить. Увидимся еще.

— Обязательно, — радостно ответила Татьяна.

Сегодня Варвара Петровна показалась ей другой. Не потому, что она была в серой юбке из тонкой шерсти и белой кофточке, что на кофточке был приколот значок депутата Верховного Совета. Она казалась выше многих других. Не ростом, не общественным положением, не местом в жизни, а своей духовной силой, человеческим достоинством. Было приятно, что Татьяна знакома с таким человеком, может запросто зайти, поговорить. Однако общение требовало, чтобы и другие были выше, если хотели быть с нею рядом. Знала ли она об истинных отношениях между Татьяной и Василием? Скорее всего — нет. Как бы она отнеслась к этому?.. Собственно, у них нет никаких отношений, так просто…

— Я буду ждать вас в девять. У магазина.

— Хорошо, — машинально ответила Татьяна. Бетонные плиты упрямо хранили дневной жар и теплились, словно печь, длиною в полкилометра.

— Шмакодявка к тебе приходила, — сказала Лена, как только Татьяна вошла в комнату.

— Не смей так говорить! — неожиданно вспылила она.

— Бабушка так…

— Ты еще не бабушка и не повторяй, что говорят взрослые.

— Хорошо, не буду. Гулять пойдем, мам?

— Нет.

— Ты же обещала!

— Мало ли что я обещала!.. Некогда сегодня.

— Весь вечер будешь дома? Тогда прочитай мне письмо от папы.

— Завтра.

— Завтра на реку поедем! — упрямилась Лена.

— Никуда не поедем.

— Мы договорились с дядей Васей!

— Сказала не поедем — и все!.. И вообще дядя Вася тебе не товарищ. Подумаешь, друг нашелся. — Откуда появилось дурное настроение, она не понимала, но сдерживать себя не могла.

Вошла со двора Дарья Ивановна. Кажется, она слышала последние слова. Может, и нет. Но сердитый голос Татьяны определенно слышала. И спросила:

— Ты на работе задержалась?

— Да, — буркнула Татьяна.

— Я заходила в закусочную в половине четвертого. И снова вышла во двор, гремя пустым ведром. Она приходила как бы специально уличить Татьяну во лжи. Одной короткой фразой, ничего не значащим на первый взгляд вопросом.

2

— Ты сегодня вечером куда идешь? — с редким безразличием спросила Дарья Ивановна.

— Не… знаю. — Она хотела ответить: нет, чтобы успокоить ее, но это значило бы отказаться от встречи с Василием. А он завтра уезжает!

— Старуха у Митревых плоха, посидеть у нее хотела. Совсем плоха, сегодня или завтра преставится. — В голосе было прежнее безразличие, словно разговор шел о дожде или сильных заморозках, прошедших где-то стороной и известных по радио.

— Пойди, побуду я, — сказала Татьяна. И подумала: выйду к нему минут на десять, Лена одна посидит. Уедет — все вечера придется дома проводить. Никто не станет придираться.

— Схожу, — вдруг твердо проговорила Дарья Ивановна и стала собираться.

Два часа тянулись утомительно долго. Чем ближе подвигалась стрелка к девяти, тем больше ее охватывала тревога: придет ли? Она так хотела увидеть его, словно он был единственным близким человеком на всем свете. Случайно она уловила, что Лена смотрит на нее слишком пристально. Потом увидела, что так же пристально, быть может, осуждая ее, смотрит с иконы неизвестный святой. Но сегодня Татьяну не могли остановить ни люди, ни бог.

Лену уговаривать не пришлось, она согласилась побыть дома одна. Татьяна торопливо открыла калитку и замерла от неожиданности: на тротуаре стояла Дарья Ивановна. Она не спросила Татьяну ни о чем, ничего сама не сказала; услышав стук калитки, обернулась, прошла мимо, глухо стукнула запором.

«Пусть, пусть, — с яростью подумала Татьяна, — пусть молчит, пусть думает что угодно, я не обязана отчитываться за каждый шаг…»

Василий заметил в ней эту решительность, когда она подошла и непривычно смело сама взяла его под руку, повернула за угол магазина, к полотну железной дороги. В ней было что-то нервозно веселое, как в тот вечер, когда он возвратился из подшефного колхоза, три дня не видел ее.

— Какой хороший вечер! — сказала Татьяна, хотя вечер был похож на десятки прошедших. — Вам нравится?

— Да, очень.

— Что еще нравится вам?

— То, что мы вместе.

— Вы не думали: вдруг я не приду?

— Не думал, — признался он не совсем убежденно.

— Если бы вы не уезжали, я бы не пришла.

— Никогда? — его удивила ее откровенность.

— Не знаю. Но сегодня определенно.

— Я все равно ждал бы вас, хоть до утра.

Вечерняя тишина настороженно прислушивалась к стуку их шагов. Сумерки настойчиво смывали краски дня. Они молча дошли до места, где в зарослях придорожного кустарника пряталась поляна, и мелкий гравий, осыпаясь под подошвами башмаков, помог им спуститься с железнодорожного полотна.

— Будем молчать? — спросила она, садясь на траву.

— Я завтра уеду, Таня, — ответил он. — И стану вам только писать.

— А когда вернетесь, эта поляна уже покроется снегом. И мы не сможем сюда прийти. А может, кому-то из нас просто не захочется приходить, хоть и не будет снега.

— Таня! — он сжал ее руку. — Мы придем сюда, и не раз!