Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Сегодня у нас главный начальник Лена, — ответил он. — Где она скажет, там и остановимся.

— А что у вас в чемодане, дядя… Вася? — спросила Лена.

— Кое-какие инструменты, — ответил он.

— Красивые?

— Есть и красивые.

— Зачем вы их носите с собою?

— Пригодятся.

Остановились они на самом приветливом месте. Кустарник справа немного расступился, образовал полянку, усыпанную васильками. По краю посадок бежал торопливый ручей. Железная дорога сворачивала влево, и похоже было, что она исчезает прямо в зелени деревьев. Снова Татьяна вслушивалась в его голос, стараясь уловить оттенки недовольства или искусственного веселья, определить, как он относится к Лене. Вслушивалась не так напряженно, как прошлый вечер, и все больше успокаивалась: вроде, он доволен и прогулкой и присутствием девочки.

— В шесть часов поеду за ними, — говорил Василий. — Варвара Петровна уже ждет…

Слушала она не совсем внимательно. Еще вчера он говорил, что завтра поедет в подшефный колхоз за текстильщицами.

«Вот он увидел теперь нас обоих, — думала она. — Что же дальше? Будет приходить еще и еще, пока… — Ей стало немного страшно, в то же время томительно приятно от той неизвестности, которая ее ожидает, если она к дальше станет встречаться с Василием. — Боже мой, неужели я смогу… так же, как с Григорием?..»

— Там председатель чудной, в этом колхозе.

— Что? — отгоняя мысли, переспросила она.

— Кажется, тронутый малость.

— Больной.

— Нет, просто замысловатый. С такими выкрутасами говорит, что не сразу догадаешься что к чему. Однажды Варвара Петровна сцепилась с ним.

— Ваши что, каждый год ездят в колхоз?

— Да. Только не пойму эту нужду. Свое дело бросаем, едем к подшефным работать. А колхозники дома или на базаре. Вот мы им киноустановку подарили от цеха — другое дело. Лектора послали, тоже правильно. Тарную ткань в неурочное время изготовили — помощь. Но полеводы из нас неважные.

— Кто там председателем?

— Забыл фамилию… этот… Кривошеин. Афанасий Петрович.

Она отвернулась, сорвала дикий цветок, похожий на щетку для чистки ламповых стекол. Смутная тревога охватила ее: Василий, наверное, слышал что-нибудь и о нем, о Татьяне? Вряд ли ее уже забыли в колхозе. Но он перевел разговор на другое. Новый цех будет строиться, комбинат станет выпускать панбархат, какие-то еще хорошие материи.

— Куда это Лена ушла? — спохватилась Татьяна.

— Вон она, в кустах, — показал Василий. — Сейчас я ее обрадую. — Он открыл баул, вынул большую бархатистую розу. — Специально принес! — Поднялся, отошел в сторону, крикнул: — Лена! Иди сюда! Что я нашел!.. — и подал, радуясь не меньше нее чудесному цветку.

Часы показывали половину второго. Василий предложил перейти с поляны в тень кустарника. Там он открыл баул, достал газету, расстелил и выложил целый ворох еды: холодное мясо, огурцы, помидоры, кусок жареной рыбы, пару французских булочек, пачку печенья. За каждым движением руки, голова Лены склонялась к баулу, провожала глазами содержимое, пока не появилась плитка шоколада, конечно, предназначенная только ей.

— А вы сказали: здесь инструменты!

— Да, Лена. Особые, для ремонта желудка.

— Зачем это! — проговорила Татьяна. — Есть еще не хочется.

— Как на полевом стане, — сказал Василий. — Будьте хозяйкой, Таня. Извините, я просто по имени называю вас.

— Зовите как вам хочется.

За едой ей с особой отчетливостью вспомнилась деревня: летний полдень, поле, треск кузнечиков, полынная горечь во рту. Торопливый обед. Бывало, вот так же, заскочит Григорий, сядет рядом… Деревня помнилась всегда, как первая любовь, стоило лишь о ней подумать. Только сегодня память была не так грустна, как прежде. Вот еще встретимся раза два-три, подумала она. Просто так, как вчера, как сегодня. Договорим остатки разговоров — о погоде и Варваре Петровне, может, о ежике: как он живет у Лены, не убегает ли, — и Василий скажет: я люблю тебя, Таня! Или: ты мне очень нравишься. Но разговор непременно подойдет к этому.

В термосе нашлось несколько стаканов чаю, и обед завершился блестящим образом. Прохлада и чистый воздух потянули Лену ко сну. Сначала она прижалась к плечу Василия, затем склонила голову. Веки ее отяжелели и поднимались с трудом. Он высвободил руку, положил голову Лены к себе на колени. Она уснула тотчас.

Татьяна вздохнула. «Если что-то между нами произойдет большее, — подумала она, — то произойдет это скоро. — И устыдилась собственной откровенности. — Нет, нет, нельзя, к чему все?..» — «Тогда надо расстаться, — отвечал ей внутренний голос, — не тянуть канитель». — «Но как расстаться? Обречь себя на одиночество? На общество Дарьи Ивановны или утомительно надоедливой соседки?» — «Решай сама, — отвечал голос. — У тебя есть муж. Он верит тебе». — «Мужа не будет три года! — возражала она. — Три года, день в день. Это слишком долго, когда человеку двадцать пять лет. К тому же был ли он честен по отношению ко мне? Ни в одном письме не набрался смелости признаться: виновен или осужден безвинно. Люди думают, что это ей безразлично. Совсем нет. Далеко не так, как кажется со стороны». Она не замечала, что спором с самой собою готовит себя к чему-то иному. К хорошему или плохому, пожалуй, станет ясно позднее.

И Лена. Вот она спит на коленях у Василия. Ей хорошо. Она сразу же привязалась к нему, еще на улице. Ежик помог тому, — даже определенно! — но ребенка не обманешь, особенно Лену. Ее не заставишь смотреть на кого-либо влюбленными глазами. Пусть ей будет хорошо.

Это опять было оправдание самой себя. Она взглянула на Василия. Большая голова его со вьющимися волосами склонилась над Леной, словно он прислушивался к ее дыханию. Вынырнув из-за поворота, с шумом пронесся пассажирский поезд. Но ни Василий, ни Лена, казалось, не слышали его грохота.

— Как вы хорошо устроились!

— Садитесь рядом, Таня, — шепотом ответил он.

— Нет, не хочу мешать.

Все же она подвинулась к ним. И подумала, что с удовольствием сама легла бы вот так, головою на колени.

Тень кустарника защищала их от солнца. Треск кузнечиков в траве, бестолковое чириканье и посвист напоминали о чем-то далеком и безмятежном. О чем думает сейчас Василий? — пришло ей в голову. — Что бы он сказал о ней, о Лене, если бы он мог открыто сказать все, что думает?

— Давно она болеет? — спросил он, имея в виду Лену.

Татьяна рассказала, когда и как это случилось.

— Вы советовались с докторами?.. Может, следует положить ее в больницу. — Ей показалось, что в словах его тайный намек: мол, если бы Лена была в больнице, то они могли встречаться свободнее, не связанные ее присутствием. Она снова напрягла