Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

посудной видна была стая ремесленников, спины и профили кондукторов, шоферов и механиков. После них появился букет девчат из швейной мастерской. Но для Татьяны они были такими, как неделю, месяц назад — на один фасон и размер. Она не стала бы утверждать, что не думала о нем, но он уже не занимал в ее мыслях столько места, как день назад. Он вспоминался, словно они не виделись по меньшей мере года два. Так смотрится портрет, который долго висел на открытом воздухе: холст покороблен, краски выцвели, потеряли первоначальные тона, только общий рисунок лица остается прежним.

— Завтра свадьба, сынка женю, — подошел повар, добродушный толстяк армянин. Колпак на его голове, накрахмаленный до деревянного стука, красовался превосходным белым грибом на толстой ножке. — Приходи, Танюша!

— Не знаю, как дела будут, — ответила она. Прогулка с дочерью определенно выглядела бы несолидной отговоркой.

— Слушай, приходи-ка сегодня вечером! Примерно, через часок. Я сейчас уйду, помощника оставлю. Сегодня будет это самое… ну, как оно называется… словом, пропивание. — И рассмеялся: — Начало пьянки.

— Спасибо, Акоп Иванович! Может, приду.

— Ты уж без «может», а твердо. Работаем вместе.

— Приду, — рассмеялась Татьяна, видя, как на его рыхлое лицо набежала тень обиды. К соседям успею в другой раз, подумала она. — Приду, Акоп Иванович. Сейчас подойдет сменщица, сбегаю переоденусь.

В субботу работа оканчивалась на два часа раньше. Подошла вторая посудница. Татьяна стала снимать халат, как увидела в проеме окна посудной лицо своего знакомого провожатого. Он смотрел на нее с радостью и надеждой. Татьяна почувствовала, как вспыхнули щеки, задрожали руки, путаясь в завязках халата. Неужели он пришел только ради нее? Как же теперь быть? Сделать вид, что она его не видела, не узнала, и бежать домой переодеваться или… Но ведь он, возможно, никогда больше не придет, если она сбежит, не сказав ни слова!

Он, кажется, понял ее замешательство и участливо, ободряюще кивнул головой. Это окончательно отодвинуло все, что думалось и намечалось. Он пришел ко мне, только ради меня, повторяла Татьяна. Я должна выйти к нему, на несколько минут… всего на несколько минут.

— Не забудь, Танюша! — проговорил повар.

Она остановилась и с удивлением переспросила:

— О чем вы, Акоп Иванович?

— Об этом, — приподнял толстую потную руку и показал пальцем на часы. — В девять!

— Ах, в девять!

— Без опоздания!

После духоты кухни на улице было прохладно, но у нее горели щеки. Когда-то еще в девушках они с подружкой натерли щеки перцем, чтобы вызвать румянец. Глупую затею подсказала бабка Герасимиха. Опыт обошелся дорого. Весь вечер Татьяна ходила с огненной болью на лице, а через пару дней кожа на щеках стала шелушиться от ожога. Что-то подобное испытывала она и теперь, не замечая, с какой смелостью, так не свойственной ее характеру, разговаривала с ним:

— Боялся, что не застану вас, — сказал он.

— А очень хотелось?

— Больше чем очень!

— Плохо верится.

— Нельзя было. Все складывалось так…

— Жена не пускала?

— Что вы! Я не женат. Только собираюсь.

— Поздновато! В тридцать лет пора детей иметь.

— Так мне еще нет тридцати! Значит, успею.

— А сколько? Двадцать девять с половиной?

Ему казалось, что у Татьяны просто-напросто превосходное настроение, и задиристый тон ее вызывал улыбку.

— Сегодня я вроде именинника, — сказал он, чтобы посвятить в свою радость. — Если бы вы были мужчиной, то мы выпили бы по стакану вина.

— Как это: вроде? По облигации выиграли? Или сон хороший видели?

— Москвича купил! — с гордостью ответил он.

— Живого? — смеясь, переспросила Татьяна.

— Живого!

— Лучше бы москвичку, вы же, говорите, человек холостой.

— Москвичек не продают.

— Напрасно вы так думаете. Кому надо, приобретают. Вы просто не интересовались.

— Возможно.

— Тут и гадать нечего. Как говорят, дали маху. Но дело поправимое, не убивайтесь. Все легко исправить, было бы желание. Могу даже помочь, если хотите, — и расхохоталась неестественно громко, обратив внимание нескольких женщин, шедших впереди. — Соглашайтесь скорее, пока не передумала!

В углу площади, против конторы по заготовке овощей и фруктов, был маленький скверик с аляповатой клумбой среди молодых кленов. Он предложил посидеть немного, чтобы побыть вместе. Ему так не хотелось расставаться, тем более, что у Татьяны хорошее настроение. Но она отказалась. Сказала: не хочу, и все. Она побаивалась, что может появиться Дарья Ивановна, увидеть их. После начнет расспрашивать. К чему это? Но и немедленно идти домой ей тоже не хотелось. Что толку, если еще вчера она давала себе слово не видеться, не разговаривать с этим человеком; сегодня она была готова нарушить любую клятву.

— Давайте так, — предложила Татьяна. — Прошлый раз вы меня провожали, сегодня я вас провожу. Никогда не была на той улице, что выходит к железной дороге. Посмотрю, хоть.

— Это совсем близко!

— Тем лучше.

Они перешли площадь, миновали магазин на углу. Улица, в которую они вошли, ничем не отличалась от той, где жила Татьяна. Такие же маленькие частные домики, хмурый строй потемневших от времени телеграфных столбов. Ночью здесь, по всему видно, было так же сумрачно, как и на всех окраинных улицах. Она тянулась метров на триста и упиралась в полотно железной дороги. Похоже было, что улица остановилась в раздумье перед полотном: идти ей дальше? Но так и не решилась. За железной дорогой ее место уже занял глухой забор, сооруженный из бетонных плит. Слева за переездом виднелись корпуса текстильного комбината. Справа — поле.

— Пойдемте туда! — почти выкрикнула она; глаза ее светились робкой радостью.

Словно дети, они пошли по шпалам, шаг за шагом, вперед и вперед.

— Как хорошо, взгляните-ка! — показала рукой на поле, которое открывалось все шире справа и слева. Забор вдоль линии и огороды с другой стороны окончились почти разом. Их обступила бугристая даль, залитая мягким светом заходящего солнца. И когда они сошли с насыпи, чтобы пропустить поезд, в траве отчетливо послышался треск кузнечиков.

— Боже мой, — глядя вокруг, словно она впервые в жизни видела раздолье степи, говорила Татьяна: — Куда вы меня привели? Откуда здесь появилась такая красота. Посмотрите, трава-то какая! Пощупайте: она мягкая, как шелковая. А вон васильки! Погодите, я нарву вам, хотите? Подождите здесь… сядьте, я быстро. Ее руки проворно замелькали в траве. — Идите сюда, Вася! Помогите мне.

Он подошел, удивленно спросил:

— Откуда вы знаете мое имя?

— Как же! — певуче ответила она. — Все думала, думала, никак вспомнить не могла. А здесь вспомнила. Здесь, как в деревне, все по-настоящему, неподдельное. Вот и пришло на память: стояла я у дороги, тогда, зимою. Помните, Варвара Петровна сказала: «Возьмем, Вася, пассажирку?..»

— А я уже забыл, какой был разговор.