Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

вошла в закусочную, в свою маленькую комнатушку с большим эмалированным тазом для мытья посуды. Прочла торопясь, как голодный спешат съесть добытый кусок хлеба, даже не замечая, что это сдоба. Конечно, ничего особенного: здоров, находится в пересыльной тюрьме, скоро отправят в лагерь. Там будет работать. После прочту подробно, подумала она и сунула конверт в карман кофты. Но и во второй раз, выскочив на минутку во двор, она не нашла в письме того, что оставило бы след, словно письмо равно предназначалось и ей и кому-то другому. Общее, как небо над головой. Татьяна даже не сразу ответила, когда женщина с кухни спросила:

— Как он там?

— Да… помаленьку.

В доме Дарьи Ивановны она нашла только человеческий покой. Но все время со дня ареста Григория Татьяне так недоставало покоя душевного. Если муж невиновен, — это одно. Хуже, если он действительно участвовал в преступлении, скрывал, лгал ей. В любом разе он должен был когда-то сказать жене правду. Близкий человек не имеет права обманывать. Он мог признаться ей во время суда, когда дежурный милиционер разрешил свидание. Может, Григорий боялся, что его слова услышит кто-то третий, потому слишком коротко буркнул: «Поверил поначалу, потом сказать хотел, да не успел». Почему же не написать в письме, когда суд уже совершился?

— Ты не показывай девочке письмо, — посоветовала Дарья Ивановна, когда Татьяна вернулась домой.

— Я обещала.

— К чему ей знать такие слова: суд, тюрьма! Не дай бог их слышать и взрослым.

— Да, пожалуй.

— И гадать нечего. Убери подальше.

— Она так ждет весточки от него.

— Сядь да напиши. Придумай что-нибудь.

Лена спала. Татьяна долго сидела над листком, которому суждено будет стать «большим» письмом.

«Здравствуйте мама и Лена! Я все еще работаю и не скоро буду дома, хотя очень хочется…»

Дождь перестал, в раскрытое окно кухни шла упругая прохлада. В луже под окном одиноко всхлипывали в темноте падающие с крыши капли.

— Не скоро… Да, конечно, — кивнула себе, соглашаясь. И, проговорив, отчетливо вспомнила следователя, допрос в колхозном правлении, в кабинете у Афанасия Петровича: добрые голубые глаза, вздыбленный светлый чубик над листом протокола. Как недавно и давно это было!.. На полях лежал снег, и проталины дымились паром, словно незамерзающие зимою родники. Теперь там… конечно, лето: все вспахано, засеяно, зелень кругом, — натуженно нанизывало воображение, что могло там быть, на полях. Но представить поля во всей их первородной красе не удавалось. Все расплывалось, теряло контуры, крутилось в сознании зелеными, голубыми и лиловыми пятнами, как в очках, подобранных не по зрению.

2

Два парня заслонили выход из закусочной. Нетрезво улыбаясь, они ждали, чтобы Татьяна попросила отойти в сторону.

— Ну, — наконец, сказал один, — два слова, дорогая.

— Она онемела от радости, увидев нас, — ответил второй.

— Неужели так трудно: два слова!

— Только два, — угодливо подтвердил второй.

Ее не смутила наглость парней. Наоборот, Татьяна с любопытством разглядывала их, частых посетителей этого заведения. Обычно они приходили вечером, после работы. Всегда вдвоем. Заказывали ужин, по паре бутылок пива и уходили неизменно пьяные. Иногда с ними появлялся третий, совсем молодой, лет девятнадцати, может, двадцати. Он не пил, не ел, но всегда расплачивался за друзей. За несколько месяцев они не только запомнились, но стали как бы собственностью закусочной — с восьми до десяти, — как табачный дым и посуда из-под вина, тайком оставленная под столиками.

Не выиграв сражения, парни пропустили Татьяну, пошли следом. Потом обогнали ее, снова загородили путь.

— Понимаю, вы торопитесь домой, — навязчиво заговорил один.

— Мы проводим, — добавил второй.

— Я вас давно приметил, — признался первый. — Каждый день вижу, как фотографию в рамке — в окошечке посудной.

На окраине города, где не столько милицейских постов, как в центре, любое дело лучше решать миром, не обращаясь к представителям власти. Пять минут переговоров, пустых и бессмысленных, как мыльные пузыри, ни к чему не привели. Прохожие не останавливались, их это не касалось. Наглея, один из парней взял Татьяну под руку. Она оттолкнула его. Спор стал громким и неизвестно чем бы окончился, если бы его не прервал грубоватый голос:

— Что вы пристали к женщине!

Парни не стали затевать скандала, отошли.

— Извините, что вмешался, — сказал мужчина. — Я жду… это неважно. Вижу, липнут к человеку, вот и…

— Спасибо вам, — ответила Татьяна.

— Пожалуйста. Идите спокойно.

Свет от электрической лампочки на столбе, прикрытый грибком абажура, выхватывал из сумерек только ноги, но человек успел рассмотреть Татьяну. Откуда он знал ее? Где он видел ее раньше?

— До свиданья, — сказала Татьяна.

Он вспомнил, когда она отошла шагов на десять: зима, дорога, человек на обочине… И крикнул:

— Подождите!..

Да, это была она.

— Здравствуйте! Вспомнил вас. Татьяной зовут, да?

— Откуда вы меня знаете?

Он рассказал ей о дороге, о Варваре Петровне, когда они подвезли Татьяну до города.

— Что же у вас с мужем? Чем кончилось дело?

— Осудили его. Три года дали.

Она обрадовалась этой встрече и говорила доверчиво, как со старым знакомым.

— В город перебралась. Живу недалеко отсюда… Вот ведь как бывает! Думала, ни одна живая душа меня здесь не узнает, только тетка Дарья… Где же та женщина, Варвара Петровна?

— Работает.

— Добрая она!

— Это почему же?

— Человека сразу видно.

— Да, она очень хорошая.

— Не родня вам?

— Не-ет! — улыбнулся он. — Просто так, работаем вместе. — И спохватился: — Что же мы стоим! Пойдемте, провожу вас. Можно?

— Отчего же нельзя, проводите. — Татьяна даже удивилась поспешному ответу.

— Она вас несколько раз вспоминала, Варвара Петровна. Всякую людскую беду близко к сердцу принимает. Не каждый на такое способен. Сама настрадалась, вот и…

Часы у магазина показывали половину одиннадцатого. Глухо доносилась песня. По невидимой небесной дороге поднималась переспелая луна — тяжело, словно страдая одышкой. Они пересекли площадь, вошли в укрытие полутемной улицы.

— Вот и все, — сказала она, давая понять, что путь окончен. — Вон в том доме я живу, четвертый справа.

— Здесь так темно, — ответил он, трудно разглядеть этот четвертый дом.

— Я привыкла. Даже без света найду.

— Все-таки я провожу вас. Можно?

— Стоит ли?.. Вам еще до дому сколько добираться.

— О, это недалеко! — воскликнул он. — От магазина направо, через линию железной дороги, и все. Там наш поселок. Почти одни текстильщики живут.

— Так вы с комбината?

— Да. У нас там хорошо! Настоящий городок. И люди хорошие.

— Дарья Ивановна говорила, что там хорошо. Ладно, до свиданья. Спасибо, что проводили.

Ее рука была теплой и мягкой, как у ребенка.

— Вы завтра опять в это же время кончаете работу? — спросил он.

— Да. Неделю в первой