Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Так, — пожал плечами. — Может, случится зайти…

Она быстро подняла руку на уровень лица, как бы отстраняясь от него:

— Не надо, не заходите!.. Не надо, — добавила просяще.

Он помолчал. Потом проговорил с заметным сожалением:

— Хорошо, не зайду. Спокойной ночи, — и ушел не оглядываясь, словно по ошибке оказался на этой улице с тусклыми огнями на шеренге телеграфных столбов. Она видела, как он свернул за угол магазина и неизвестно чему рассмеялась. Над детской ли покорностью этого большого человека, так похожего на Григория, над собственной ли смелостью в споре с двумя подвыпившими парнями. Ведь она всегда считала себя трусихой. Но он появился вовремя. Спор с парнями мог затянуться, и Татьяне пришлось бы вернуться в закусочную.

Открывая калитку, Татьяна еще раз посмотрела в сторону площади, но кроме пустоты, серой и безликой, ничего не увидела. Интересно, подумала она, придет он завтра или нет? Скорее всего нет. Она так торопливо и откровенно остановила его: не надо, не заходите!.. Собственно, какая разница? И снова рассмеялась. Вечер оказался не похожим на десятки прошедших: случилось маленькое происшествие, встретился неожиданный знакомый.

В доме через улицу горел свет. Он горел там круглыми сутками у кровати больной женщины. Татьяна привыкла к пятну света, но сегодня он показался ей более ярким, чем всегда, хотя тонкая глухая занавеска скрывала, что было в доме. Потом она услышала песню. Тихая, мелодичная, полная взволнованной грусти и покорной отрешенности, песня струилась, похоже, с неба, от самых звезд. Татьяна никогда не слышала ничего подобного. Когда-то ее мать была мастерица петь песни. Но это осталось в памяти слишком туманно, как сон, не имеющий начала и конца. Из соседней калитки вышли женщины, мужчины, три девчонки, лет по двенадцати. Их провожала хозяйка, та самая, которую Дарья Ивановна называла шмакодявкой. Татьяна успела познакомиться с ней, раза два заходила в дом и ничего плохого о соседке сказать не могла. Тихая, спокойная, приветливая женщина.

— Подышать захотелось? — увидев Татьяну, соседка подошла, остановилась рядом.

— Песню слушала, — призналась Татьяна.

— У нас пели, — с удовольствием сказала она. — Понравилась?

— Да. Только странная песня, первый раз такую слышала.

— Очень хорошая. Пришла бы как-нибудь, посидела. Мы часто собираемся. Песня, она не во вред душе. Устанешь за день, набегаешься, а вечером отдохнешь. Приходи в субботу.

— Ладно, приду.

— Не забудь!

— Не-ет!

— Можешь и дочку взять. Смирная она у тебя, послушная.

Впервые этой ночью видела она во сне родную Каменку. Как наяву. Ходила с Леной по полям, собирала цветы. Видела Марию Звягинцеву, всех своих подружек. Потом услышала песню. Пело небо, пела трава, пело солнце, и охваченный песней мир казался сказочно светлым и просторным.

Весь день у нее было хорошее настроение. Собираясь на работу, Татьяна дольше обычного просидела у зеркала. Лицо ее заметно побелело после деревни, кожа стала мягкой, бархатистой.

— Прямо невеста, хоть сватов засылай.

— Что ты, тетка Дарья! На поле уж как кочерыжка загорела бы. А здесь все в тени, под крышей.

— Не от солнца, от горя чернеют. Гони его от себя, пусть враги горюют, — наставительно сказала она.

— Какие у меня враги?

— А председатель твой! Не по нраву он мне, пустоцвет — и только. Видимость одна.

— Откуда ты его знаешь?

— Как же, бывал у меня с Гришей раза два. А то и три. Повидала. Налюбовалась. Поди рад, что ты не стала на него жаловаться.

— Кто его знает!

— Хоть бы интерес поимел, куда, мол, колхозный человек девался, как он пристроился на другом месте. Чего не хватает, так уж не хватает у наших начальников, насчет интереса к человеку. Спихнули — и со счета долой.

— Ладно, — смеясь, сказала Татьяна. — Проживем и без ихнего интересу.

— Не прокиснем, — согласилась Дарья Ивановна.

Днем закусочная почти пустовала, самая работа начиналась после пяти вечера. Сначала появлялись ремесленники, народ торопливый и безденежный: брали по паре бутербродов на человека, по бутылке лимонада. Тихо, вроде по условной команде, рассаживались за столиками грачами на перелете в своих черных форменках. Потом их место занимали шоферы, механики, кондукторы с соседней автобазы. Люди большей частью степенные, малоразговорчивые, знающие цену времени. Около семи налетала следующая стая: ученицы из швейной мастерской, веселые разбитные девчата — яркий букет тканевых цветов, пахнущий туалетным мылом и пробными духами. Только после восьми приходил посетитель, дающий не менее половины удельного веса в финансовом плане: заготовители фруктов и овощей из двух контор, выходящих фасадом на площадь; живописцы и лепщики из мастерской; молодые люди неопределенных занятий с такими же подружками; отцы семейств; жильцы заезжего дома и просто люди, о которых даже опытный психолог не составил бы определенного мнения. Этот посетитель не довольствовался бутербродами и лимонадом и хотя официально закусочная не держала спиртных напитков, многие покидали ее явно в нетрезвом состоянии.

До восьми Татьяна чувствовала себя удивительно спокойно. Раза два ей приходила на память вчерашняя встреча, но думать об этом не хотелось. Она даже не знала его имени. Когда зал уже был полон людей, она вдруг поймала себя, что более пристально вглядывается в лица мужчин. Это открытие развеселило ее, однако тут же вызвало легкую грусть: нет, не придет. Ну и пусть, подумала она, он и раньше никогда не приходил. Во всяком случае, она ни разу не видела его в закусочной. Это снова потянуло нить мыслей. Может, и не замечала. А он приметил ее, потому и оказался рядом, когда пристали парни… Да ну, чепуха! Так можно целую историю сочинить.

Она вздрогнула от звона разбитой тарелки.

— Вздремнула, Танюша? — крикнул повар.

— Из рук выскользнула, — ответила смущенно.

— Бывает. Дома, когда посуда бьется, говорят, к счастью.

— А здесь? — машинально спросила она.

— Тоже. Вместо старой купишь новую!

— Что ж, куплю…

Светлая рубашка в крупную клетку не дала договорить. Она появилась слишком неожиданно.

Мест за столиками свободных не было, и могло случиться, что он не станет ждать, повернется и уйдет. Татьяне так захотелось крикнуть, может быть: я принесу вам стул! — она еще не решила что и, пригибаясь над нагромождением тарелок, увидела большую рыжеволосую голову. Это был совсем другой человек, не тот, которого она ждала, хотя ей и казалось, что никого не ждет.

Остаток смены прошел в тягучей, неувлекательной игре: придет или не придет? Если придет, думала она, не покажу вида, что ждала. Так, выгляну разок. Как для всех. Пусть думает что угодно. И не разрешу провожать. Сама знаю дорогу… Но храбрости хватало на несколько минут. Захочет — пусть проводит, чужих ног не жалко… Если