Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

Только вас запомнил. И что Татьяной звать, тоже. Все время так хотелось повидать, спросить, как живете. Когда вы вылезли из машины, уже в городе, Варвара Петровна посмотрела вслед и сказала: «Хорошая, кажется, баба. Как бы не свихнулась с пути». Ну, мол, как бы… не то, что плохое там стала делать, а вообще. Женщине тяжелее все переживать, чем мужчине. А то, что Варвара Петровна назвала вас бабой, не обижайтесь, Таня. Она почти всех так зовет, привычка у нее такая. Завтра приедет, расскажу ей о вас.

— Где она?

— В подшефном колхозе. Далеко. Неделю уже с бригадой из своего цеха на прополке овощей. И я с ними был, потому вот только сегодня вернулся. Говорю, отпусти, Варвара Петровна, а то сбегу.

— А она?

— Отпустила. Сказала только: «Вижу, тут дела душевные, держать не имею права».

— Откуда она узнала?

— По виду, наверно. Она все знает!

Татьяна помолчала, срывая цветы, искоса взглянула и осторожно спросила:

— А с кем душевные дела, не догадывается?

— Не-ет! Это полный секрет.

Солнце садилось быстро, и бугристая даль меркла, теряла краски. С охапкой васильков они вернулись на полотно железной дороги. Возвращаться в город не хотелось. И они пошли по дороге, не договариваясь, словно это было давно решено.

— Лена обрадуется! — думая вслух, сказала Татьяна. — Она очень любит цветы.

— Дочь?

— Да. — Ответила и испугалась, надо ли было об этом говорить? Может, он считает, что она одинокая.

— Сколько ей лет?

— Пять скоро.

К чему она разоткровенничалась?.. Вместе с наступающими сумерками стала меркнуть и ее радость, с какой она так внезапно вырвалась из города в этот простор земли и неба. Зачем она сказала о Лене? Завтра они пойдут с нею гулять, а сегодня… Если захочет, он все равно узнает о ней. Надо ли скрывать? Даже хорошо: пусть узнает сейчас, чем позже. И проверяя его, как он относится к тому, что у нее есть дочь, сказала:

— Завтра мы с нею пойдем гулять.

— Когда?

— Часов в двенадцать.

Ей так хотелось уловить оттенок радости или недовольства в его голосе. И она услышала, скорее почувствовала его — просительный, теплый:

— Разрешите мне погулять вместе с вами?

Татьяна ответила не сразу. Потому он успел еще сказать:

— Хотите, я подъеду на машине. Можно будет…

— Нет, на машине не надо. Мы просто опять придем сюда. За этими цветами.

— Давайте так.

Снова стала возвращаться к ней радость.

Солнце уже село, и по степи плыла слабая фиолетовая дымка. Обочь железнодорожного полотна молчаливо тянулись заросли мелкого кустарника. Только теперь она вспомнила, что ей надо было пойти к Акопу Ивановичу, и рассмеялась без сожаления. Не обидится повар, он добрый дядька. Удивительно добрый. Завтра выкрою часок, поздравлю молодых.

Шла она домой, испытывая необычайную легкость во всем теле. Ей не хотелось думать, отчего так легко, что может быть дальше и как оно может быть, если станет развиваться столь стремительно. Было просто хорошо. Только одно обстоятельство на короткий миг напомнило о бренности бытия: окно в противоположном доме было мертво. Темный квадрат под массивным наличником выглядел пустой бойницей, навсегда оставленной погибшими солдатами.

4

Негромкий стук в окно нарушил смех в доме. Дарья Ивановна ушла в церковь, по радио передавалась танцевальная музыка, и Татьяна показывала Лене, как танцуют вальс и краковяк. Получалось у нее не особенно складно, вместе с Леной она от души смеялась.

Стучала соседка. Татьяна выскочила навстречу:

— Заходи, Поля. Здравствуй…

— На минутку я, соли занять стаканчик, — ответила та, заглядывая в сени.

— Пожалуйста.

— Твоя дома старая? — Услышав, что ее нет, обрадовалась. — Что же не пришла вчера? Ох и хорошо было! К нам теперь старший приехал, брат Кондратий. Умный человек!

— Твой брат, что ли?

— Нет, наш общий брат. Пресвитер.

Татьяна недоуменно вскинула брови.

— Приходи. Посмотришь, послушаешь.

— Да я сегодня… нам с Леной нужно пойти… Никак не смогу, — сбивчиво проговорила Татьяна. — Вчера еще договорились. Никак…

— Отложи свои дела, не убегут, — Полина смотрела взглядом преданной собаки, которую трудно обидеть, если и провинилась. Она чем-то напоминала Марию Звягинцеву. Может, лицом. Может, ростом. Может, тем и другим, если бы она была живее, веселее, как Мария, не повязывала платок по-старушьи, под подбородок, не смотрела так навязчиво жалостливо.

Татьяна снова отказалась, но та, кажется, решила уговорить во что бы то ни стало. Ее голос, голос сестры милосердия над изголовьем больного, был сколь кроток, столь и настойчив. На него нельзя было ответить общей фразой, его надо было принимать молча или же вступать с ним в спор.

— Приходи.

— Не смогу. Лена уже собирается.

— Вместе с ней.

— Нет, в другой раз.

— И в другой раз придешь. Не помешает.

— Сегодня никак… нет, просто… немыслимо даже, — ее начал злить навязчивый тон. Она сходила в кухню, вынесла пачку соли, стараясь поскорее отвязаться, окончить разговор. Но и после того как насыпала стакан, соседка еще стояла, надеясь уговорить Татьяну.

— Лена! Живо собирайся, — крикнула Татьяна, — а то я одна уйду!

— Сейчас, мам!

— В другой раз, Поля, хорошо?

— Сегодня у нас праздник, красиво будет.

— Не могу я, понимаешь? — с болью выкрикнула она.

— Ладно, — согласилась Полина. — Не сердись только.

— Что мне сердиться?

Но настроение оказалось испорченным. Татьяна придирчиво осмотрела Лену и велела ей надеть чулки.

— Жарко, мам!

— Не твое дело, — неожиданно прикрикнула Татьяна. По отношению к дочери это случалось слишком редко. — Можешь вообще не ходить, если не хочешь. — Она видела, как на глазах Лены сверкнули слезы обиды. — Перестань хныкать, не хватало еще идти по улице с красными глазами. Слышишь? Вытри нос… иди умойся! Коса растрепалась, опять переплетать надо, неряха.

Лена уронила чулок, отвернулась к стене. С громким стуком упал на пол костыль.

— Иди одна, мам…

— Еще что выдумала! Прокружились с тобой целое утро, теперь фокусы начинаются? Живо надень чулки!

Она не смогла бы объяснить, что с нею случилось, чем вызвана такая перемена. Не только соседка испортила настроение, но было что-то и другое.

Она резко шагнула к дочери, готовая силой собрать ее, вытащить за руку на улицу, если та станет сопротивляться. Но острая боль где-то под сердцем остановила, и горло сжала тугая спазма. Еле сдерживая себя, чтобы не заплакать, не зареветь во весь голос, Татьяна повернулась, торопливо вышла во двор. Но слез не сдержала. Они хлынули неудержимо, как талая вода под вешним солнцем, беспорядочно капая на щеки. Они стекали на подбородок, мочили новое платье, словно хотели полить крупные яркие цветы, разбросанные по ткани, заставить их цвести еще ярче.

И она поняла, что происходит