Энн из Зеленых Мезонинов - Люси Мод Монтгомери

Впервые увидев эту брошь, Энн пришла в неописуемый восторг.

– Ах, Марилла, какая изысканная брошь! Не понимаю, как вы с такой брошью можете внимать проповеди и молитвам. Я бы точно не смогла. Аметисты такие красивые! Именно такими я себе когда-то представляла бриллианты. Я прочитала про них в книге, но не знала, как они выглядят. Я думала, что бриллианты – это восхитительные, переливающиеся лиловым камни. И когда я наконец увидела у одной дамы кольцо с бриллиантами, то так разочаровалась, что заплакала. Они, конечно, были прекрасны, но я их представляла совсем по-другому. Марилла, можно мне на минутку подержать вашу брошь? Вам не кажется, что аметисты – это души очаровательных фиалок?

Глава XIV

Признание Энн

На следующий день, в понедельник вечером, Марилла вышла из своей спальни с озабоченным лицом.

– Энн, – обратилась она к юной особе, которая сидела у безупречно чистого стола, лущила горох и напевала «Нелли в орешнике» с воодушевлением и выразительностью, делавшими честь урокам Дианы. – Энн, ты не видела мою аметистовую брошь? Кажется, вчера после церкви я воткнула её в игольницу, но теперь нигде не могу найти.

– Я… я видела её сегодня, когда вы ушли в благотворительное общество, – несколько медленно сказала Энн. – Я увидела её, когда проходила мимо вашей комнаты, и зашла посмотреть.

– А ты её брала? – строго спросила Марилла.

– Ну-у-у, да, – призналась Энн, – я взяла её и приколола к своему платью, просто чтобы узнать, как это будет смотреться.

– Так делать нельзя. Хорошие девочки так не поступают. Во-первых, тебе не следовало без спроса заходить в мою комнату, а во‐вторых, тебе не следовало трогать чужую брошь. Куда ты её положила?

– Обратно на комод. Я всего на минутку её надела. Честное слово, я не специально. Я не подумала, что войти и примерить брошь – это неправильно, но теперь я это понимаю и больше так делать не буду. Это моя хорошая черта: я никогда не повторяю своих ошибок.

– Нет, на комод ты её не положила, – сказала Марилла. – Её там нет. Ты её взяла и не вернула.

– Я точно положила её назад, – быстро, даже слишком, как показалось Марилле, ответила Энн. – Только не помню, воткнула я её в игольницу или оставила на фарфоровом подносе. Но я совершенно точно вернула её на место.

– Пойду и проверю ещё раз, – сказала Марилла, стремясь быть справедливой. – Если ты положила брошь обратно, то там она и лежит. Если же нет – значит, ты её не вернула!

Марилла пошла в комнату и тщательно обыскала не только комод, но и все уголки, где вообще могла, по её мнению, оказаться брошь. Но ее нигде не было. Марилла вернулась в кухню.

– Энн, броши нигде нет. По твоим же словам, ты была последней, кто держал её в руках. Ну, что ты с ней сделала? Говори правду сейчас же. Ты взяла её и потеряла?

– Нет, – твёрдо произнесла Энн, прямо встретив сердитый взгляд Мариллы, – я не выносила брошь из вашей комнаты, и это чистая правда, за которую я готова положить голову на плаху. Правда, я не совсем понимаю, что такое плаха. Вот так вот!

Энн добавила «вот так вот» лишь для убедительности, однако Марилла расценила это как проявление неповиновения.

– Полагаю, ты мне лжёшь, – резко сказала она. – Я в этом уверена. Ничего мне больше не говори, пока не будешь готова рассказать всю правду. Ступай в свою комнату и сиди там, пока не захочешь признаться.

– Горох взять с собой? – смиренно спросила Энн.

– Нет, я сама всё дочищу. Делай как велено.

Когда Энн ушла, Марилла в крайне расстроенных чувствах принялась за вечерние дела. Пропавшая брошь не давала ей покоя. А вдруг Энн её потеряла? Ведь любому понятно, что это она её взяла. И как подло с её стороны отрицать очевидное! Ещё и с таким невинным лицом!

«Даже не знаю, что могло бы расстроить меня больше, – думала Марилла, взволнованно перебирая горох. – Разумеется, вряд ли она хотела её украсть. Просто взяла, чтобы немного поиграть и, как обычно, помечтать. Очевидно, что брошь взяла она, ведь в комнату, по её же словам, последней заходила она. А брошь пропала, в этом сомнений нет. Наверное, она её потеряла и боится признаться, чтобы её не наказали. Невыносимо думать о том, что она лжёт. Это куда хуже её вспыльчивости. Страшно осознавать, что в твоём доме живет ребёнок, которому нельзя доверять. Ведь это хитрость и обман. Признаюсь, это беспокоит меня даже больше, чем пропажа броши. Скажи она правду, я бы так не переживала».

Весь вечер Марилла снова и снова поднималась в свою комнату на поиски броши, но тщетно. Перед сном она ещё раз зашла к Энн, однако та продолжала всё отрицать. Это лишь укрепило уверенность Мариллы в её вине.

На следующее утро она рассказала обо всём Мэттью. Тот был ошеломлён и озадачен: он не мог так просто разувериться в Энн, но вынужден был признать, что обстоятельства говорили против неё.

– Ты уверена, что она не закатилась за комод? – только и смог предположить он.

– Я отодвинула комод, вынула все ящики и заглянула в каждую щель, – ответила Марилла. – Брошь пропала. Энн взяла её, а теперь лжёт. Такова горькая правда, и нам придётся взглянуть ей в глаза.

– Ну и что ты будешь теперь делать? – уныло спросил Мэттью, втайне радуясь, что разбираться придётся Марилле, а не ему. На сей раз он не горел желанием совать свой нос.

– Пусть сидит в своей комнате, пока не сознается, – мрачно сказала Марилла, вспоминая свой прошлый успех. – Тогда и посмотрим. Может, мы найдём брошь, если она скажет, куда её задевала. Но в любом случае, Мэттью, нам придется её сурово наказать.

– Ну, тебе придётся, – ответил Мэттью, выходя из-за стола. – Я тут ни при чём. Ты сама велела мне в эти дела не вмешиваться.

Марилла чувствовала себя всеми покинутой. Она даже не могла пойти за советом к Рэйчел. С крайне мрачным видом она поднялась в комнату Энн и вышла оттуда с видом ещё более мрачным. Энн упорно отказывалась признаваться и твердила, что брошь не брала. Девочка явно плакала, и, увидев её, Марилла почувствовала укол жалости, который тут же сурово подавила. К вечеру, по её словам, она была совершенно измотана.

– Ты не выйдешь из своей комнаты, пока не признаешься, Энн. Вот и подумай об этом.

– Но ведь